Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

Всхлипывала она довольно долго, и Кати сразу бросилась к ней, обняла за плечи и, лаская ее, объявила, что я зверь и что лучше всего не обращать на меня внимания. Я стоял неподвижно, ни прислониться к шкафу, ни выйти не смея, потому что у мамы из глаз ручьем текли слезы, и она их не вытирала, так же как и Кати, — плачут они совсем одинаково.

Обожаю подобные ситуации…

Но сейчас я не был особенно потрясен, потому что знал: мама плачет из-за отца.

— Немедленно помиритесь! Протяните друг другу руки! — заговорила наконец мама, но смотрела почему-то на меня одного, причем довольно колюче. Я протянул моментально руку и даже скроил дружелюбную рожу, а Кати, подав руку, отвернулась и гнусно скривила губы. Я что есть сил сдавил ей пальцы, но она стерпела, не пикнула, только уши у нее покраснели.

Мама опять занялась скатертью и оправляла ее с таким старанием, будто ничего важнее на свете не было, и вдруг повернулась ко мне с распухшими, красными глазами.

— Ты вот болтаешь, — сказала она недоверчиво, — а сам не понимаешь, о чем речь.

— Ошибаешься, я все понимаю! — решительно сказал я.

— Гений! — ввернула Кати.

Тогда я заявил, что разговаривать так невозможно и лучше, если б мама выставила ее из комнаты. Но мама ее не выставила и лишь для проформы сказала:

— Замолчи, Кати!

— Хорошо, — надувшись, сказала Кати.

Тут мама заговорила сама с собой. Правда, то и дело поглядывая на нас, но с видом в общем-то отрешенным.

— Он не счел даже нужным ответить… До меня ему нет никакого дела: все, что меня мучит, терзает, для него только комедия. Он всегда думает о других… Маньяк. Вечно чего-то ищет… Справедливости! — Она даже всплеснула руками.

— А разве не надо ее искать? — спросил я и увидел, что Кати поперхнулась от страха.

— Надо. Конечно, надо, — сказала мама и махнула рукой. — Но трудно ее найти. И дело, Андраш, не в этом! А я нехороша потому, что хочу его уберечь.

— Только не сейчас… Сейчас его надо оставить в покое, — сказал я.

— Почему? — спросила она уже с любопытством.

— Потому что для него это очень важно.

Тут мама опять понесла невесть что, но вдруг замолчала и уставилась в пустоту.

У Кати, конечно, язык чесался.

— Важно… важно. Что важно? Заладил одно и то же, — сказала она сварливо и посмотрела на меня требовательным взглядом.

— Не суйся, если мозги не варят, — бросил небрежно я.

Кати побледнела и, уже не помня себя, закричала, что я хам и грубиян, и что я выгнал Аги.

— Ты ее выгнал? — машинально спросила мама.

— Ерунда. Просто она обиделась.

Погруженная в собственные мысли, мама сняла со стола скатерть, начала ее складывать, потом опять положила на стол и, взглянув на часы, нерешительно двинулась к прихожей.

— Десятый час. Куда он мог пойти?

— Он где-нибудь здесь, поблизости, — моментально ответил я, потому что она посмотрела в мою сторону. — Ему надо все обдумать.

Мама медленно вышла из комнаты.

Кати была в полном смятении и поэтому очень злилась. Я веду себя так, сообщила она, будто бы все на свете знаю.

— Светлая голова! — заключила сестрица и закатила глаза.

Я смерил ее уничтожающим взглядом и захлопнул дверь своей комнаты.

В прихожей долго звонил телефон. Я не пошевелился — меня-то некому вызывать. Потом не выдержал, открыл дверь. Из папиной комнаты высунула голову Кати — разведать обстановку.

— Ты что, оглохла? — сказал я. — Подойди к телефону.

Но тут вышла мама и взяла трубку. Голова Кати исчезла.

По смущенному тону мамы я понял, что звонит отец.

— Нет, я не обиделась… Не в этом дело! — вдруг взорвалась она. И тут вся ее обида хлынула неудержимо наружу и опять в прическе задрожала коса. Она утверждала, что кого-то нет дома и что отец напрасно туда пойдет. Я помертвел — дело ясное, он не хочет возвращаться домой. Мама объяснялась довольно долго. Ей, в конце концов, все равно. Раз ему так лучше, то все в порядке. А в утешении она не нуждается — и все в том же духе… одним словом… сплошное вранье.

Наконец она бросила трубку, пятна на щеках у нее стали пунцовыми, но глаза были сухие. Уже взявшись за ручку двери, она вдруг повернулась ко мне.

— Он поехал к дяде Пиште. Будто бы там он будет работать!

— Он вернется, — сказал я невпопад.

— Ах, ты тоже меня утешаешь? Сопляк! По мне, пусть он останется там на всю жизнь! — Она снова закипела от обиды и, хлопнув дверью, ушла.

Отец поехал в Зугло. Ему нужен покой, я понимаю… А как же мы? Разве мама сможет одна?

Невыспавшийся, полный мрачных предчувствий, я поплелся сегодня в школу. На физике все меня раздражало: ребята отвечали нудно, с длительными запинками, а им за такие ответы ставили четверки и даже пятерки. Вдруг я услышал свою фамилию. Я встал. Но мне казалось, что встаю не я, а кто-то другой. Осточертела мне эта комедия, и я с удивлением услышал свой собственный звонкий голос.

— Я не выучил! — сказал я задиристо и с ухмылкой, именно так, как надо, чтобы класс взвыл от восторга.

Позор для класса, объявила физичка, когда лучшие ученики не готовят уроков.

То же произошло и на математике, и старик Лойзи был потрясен — ведь у него я не отказывался ни разу в жизни.

Сперва он слегка нахмурился, а потом похвалил:

— Молодец Хомлок! Зачем ему плавать и отнимать драгоценное время! Не выучил — и точка! Получай заслуженную двойку, мой мальчик.

— Благодарю, — сказал я.

— Не за что! — И старик, озадаченный, улыбнулся.

Класс хохотал.

А Чабаи уставился на меня обалдело.

— Вот это сноровка! Ты прямо с ходу хватаешь сегодня двойки! — прошептал он. — Как будто всю жизнь тренировался.

— Всему научиться можно, — сказал я, небрежно хохотнув, а у самого комок подступил к горлу. Две «пары» сразу! К этому я не привык! Я ухмылялся, а глаза между тем пощипывало.

А потом посыпались глупость за глупостью.

Голова гудела, и в коридоре я высунулся в окно. Повернувшись, я вдруг увидел, как Живодер кулаками прижимает к стене Лацо.

— Правой — сбоку! Левой — прямой! Получай, тюфяк!

Рыхлый Лацо даже не пытался дать сдачи и, прикрывая руками лицо, лишь время от времени взвизгивал.

Когда он взвизгнул в третий или четвертый раз, я подскочил к Живодеру, схватил его за плечо, дернул к себе и с силой толкнул. Споткнувшись о мои ноги, он грохнулся на все четыре конечности.

— Что