Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Нет. Примеры трудные?

— Да вот общее кратное…

Он стал объяснять, но я не мог уже слушать. Я думал о том, что будет дома.

Я хотел проскочить через общую комнату, но там был отец — один рукав рубашки был у него закатан, другой расстегнут и болтался. Он говорил по телефону, перекладывая трубку из руки в руку, вертел карандаш и, страшно гримасничая, сердито инструктировал Кёрнеи, который, должно быть, никак в толк не мог взять, что какие-то документы по строительству пропали, а наряды свистнули. Настоящие гангстеры, кричал отец, дело адски запутанное — на такую подлость способен лишь тот, кому сам черт не брат.

А кому же он брат? Опять туман, сплошной туман. И спросить нельзя. Отец смотрел на меня, как сквозь стекло, налитыми кровью глазами, ерошил волосы и вообще едва держался на ногах.

Я прошел к себе в комнату — «занятий с детьми» сегодня, конечно, не будет. Хотел сразу же разделаться а математикой, но мысли уплывали совсем в другом направлении. Старик трусит… Это даже слепому видно.

На столе лежал географический атлас, я открыл его, И из него выскользнула открытка с обнаженной женщиной. Сейчас я ее разорву. Как только взгляну на нее, вспоминается Фараон. Он ведь знает, что она у меня, так что можно и сохранить, но не стоит.

Я стал ее рвать и дорвал до плеч, но в это мгновенье — то ли ресницы у меня шевельнулись, то ли открытка качнулась — левая грудь стоявшей на коленях красотки дрогнула, будто красотка вздохнула, потом подняла полуприкрытое копной волос лицо и улыбнулась.

Что за чушь! Я обозлился: зарябило в глазах, вот и мерещится всякое, чего нет и быть не может.

В этот момент дверь внезапно открылась и вошел отец, весь какой-то взъерошенный. Я вмиг затолкал открытку в атлас, правда, чуть поспешней, чем следовало, но, к счастью, родитель ничего не заметил.

— Как дела, молодой человек? — спросил он рассеянно.

— Дела как сажа бела, — сказал я со смешком, а он, тяжело опустившись на стул, облокотился на письменный стол.

— Где мама?

— Не знаю, — сказал я, кривя рот.

Отец вытащил смятую сигарету и тоже скривил рот, но, ей-богу, он даже не подозревал, что гримасничает. Просто мы оба вдруг сделались нервными.

— А ты где был?

— На летенье.

— Где?

— На литании. Это на диалекте — летенья. — Я смотрел на него исподлобья. Ну что, опять дрессировка? — Кати тоже нет дома!

— Кати спросила, можно ли ей уйти. А вот ты пропадаешь неизвестно где. — Он помолчал, раскуривая свою завалящую сигарету. — Ты был на литании? Что ты там делал? — спросил он наконец с удивлением.

— Слушал орган и давился от смеха.

— Ты ходишь на литанию давиться от смеха?

— Да нет. Просто Лацо причитал там, как баба… Господи, сми-илу-уй-ся. — И я захохотал, правда, не очень искренне. Отец, однако, смеяться не стал. Тогда я тоже заткнулся.

Отец опять скривил губы, но спросил ободряющим голосом:

— Раз ты туда пошел, значит, тебя что-то интересовало, верно? Ты так редко о чем-либо спрашиваешь.

— Мне этот цирк до лампочки.

— Что?

— Церковь меня не интересует.

Он недовольно тряхнул головой, потом с непередаваемым отвращением окинул взглядом мой стол.

— Что же, займемся математикой?

— Геометрией, — уточнил я и открыл тетрадь. Но он встал, подошел к окну, потом вернулся. Сейчас ему не до геометрии, подумал я. Попробуем тогда другое, а там будь что будет. — Папа, почему ты сказал, что тем сам черт не брат?

Он остановился как вкопанный и посмотрел на меня так пристально, будто видел впервые.

— Это такое выражение. Оно означает…

— Я знаю, что оно означает.

— Если тебе интересно… я как-нибудь тебе расскажу… Хотя для тебя это несколько сложно. Но так и быть, расскажу. Договорились?

Я поднял плечи — ладно, и это неплохо.

Мы склонились над тетрадью, и он сразу увидел обведенный кружком пример. Мне страшно не хотелось решать, но я сейчас же взялся за дело и постарался сосредоточиться. А он отошел от стола и прислонился головой к окну.

— Готово! — сказал я.

Отец, не отходя от окна, устремил на меня вопросительный взгляд.

— Объем шара 1533,5 кубических метра.

— Неверно, — сказал он, — 1650,5.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Откуда, откуда… Вычислил, — сказал он небрежно.

Я пересчитал — он был прав. Считает он просто классически. В юности он занял первое место на всевенгерской математической олимпиаде, но об этом никогда не рассказывает, будто стесняется. Он говорит, что война вытравила из него все честолюбие. По-моему, это ужасно. Зачем он поддался? Ведь он все-таки выжил, неожиданно мелькнула у меня мысль.

— Верно, 1650,5, — сказал я. — Ты в уме сосчитал?

— Да, в уме. Хочешь знать как? Есть такой способ, — сказал он, оживившись, и рассеянно взял со стола атлас. Я похолодел, кровь у меня в жилах застыла. Вот сейчас, сию минуту начнется скандал! Он держит атлас в руках… Может, пронесет, может, не раскроет… Все кончено. Он его не раскрыл, но держал так некрепко, что коленки женщины высунулись. Открытка в руках у родителя… Караул! Сбегу! Ни в чем ни за что не признаюсь. Он молчал, сердитый, растерянный, но лицо его странно дрогнуло, как будто он сдерживал смех — так, во всяком случае, мне показалось.

— Что это?

Я инстинктивно встал; сейчас съездит по физиономии, пронеслось у меня в голове. Черт, а мне себя как вести? Я давно ведь не получал затрещин.

— Что это?! — спросил он громче.

Ну, знаете, мне это надоело. Неужто он сам не видит. Все-таки надо ответить, а то опять скажет, что я дикарь.

— Ню.

— Вот как, ню. Просто ню. И все.

Я поднял одно плечо.

— Где ты взял это? — спросил он неожиданно спокойно.

— Купил.

— У кого?

— У одного парня.

— Ну и как… нравится?

Вопросик лучше не надо.

— В основном, — идиотски ухмыльнувшись, ответил я.

— Что же тебе здесь больше всего нравится? — спросил он небрежно.

Ну, я показал, что мне больше всего нравится.

— Юродствуешь? — спросил он, мрачнея.

— Классный руководитель сказал, что женское тело лепили и рисовали тысячи раз. Потому что оно прекрасно.

— А классный руководитель случайно не советовал…

— Нет, нет!.. Их было несколько, я порвал. Такая же дешевка. Ничего общего с искусством. — С этими словами я выхватил у него открытку, разорвал на клочки, швырнул их в печку и отряхнул ладони.

Он снова опустился на стул, закурил, уставился на паркет, и на лбу у него заблестели капельки пота. Я тоже сел и стал чертить в тетради поля.

— Надо бы