Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

и прильнули друг к другу. «В клетку» что-то шепнул, и она, касаясь его лица, ответила тоже шепотом — в церкви ведь разговаривать громко не полагается.

От всей этой гадости меня чуть не стошнило, и я пошел прочь. Дождь все еще лил. Я бросился к автобусной остановке, но ноги стали какие-то ватные, как на старте во время соревнований, когда нет уверенности в себе.

Когда я подошел к большому зданию, чувство тягостной неуверенности в себе еще усилилось. По лестнице я взлетел одним духом, но у двери с табличкой «Главный бухгалтер» замешкался. Я ничего не придумал и от этого волновался ужасно. Иногда, совершенно не прибегая к вранью, я мог легко объяснить свой поступок, но сейчас в голове была страшная муть, и я заранее знал, что потерплю неудачу. Послышались чьи-то быстрые шаги, они приближались… Кёрнеи! У нас он не казался таким высоким, а в нем наверняка метр восемьдесят пять; держится очень прямо — значит, когда-то занимался гимнастикой, это точно! Очки его поблескивали, и нельзя было определить, видит он меня или нет. С какой стати я здесь торчу, подумал я и толкнул дверь. Комната секретарши была пуста. Я, наверное, поспешил, можно было и подождать, пока пройдет Кёрнеи…

Постучав, я вошел.

Отец, склонившись над письменным столом, просматривал какие-то бумаги.

— Да, да. Сейчас иду! — сказал он, не поднимая глаз.

— Это я, папа.

Он вскочил, отшвырнул папку и уставился на меня с ошеломленным видом.

— Что тебе надо?

В этот момент вошла тетя Гизи и заслонила меня дверью.

— Начинают!

— Хорошо, — сказал отец и, подождав, пока закроется дверь, спросил: — Тебя мама послала?

— Нет, — это я выдавил с таким трудом, будто у меня отнимался язык.

— Ты весь промок, — сказал он, глядя на лужу у моих ног.

— Дождь идет.

— Где ты был?

— Мотался.

— Что?

— То есть шатался.

Как и следовало ожидать, отец моментально взвился — он совсем не выносит таких словечек.

— Андраш! — взглянув на часы, начал он. — У меня нет ни сил, ни времени заниматься твоими глупыми выходками. По крайней мере сейчас!

— Только сейчас? — спросил я тихо.

И тут ему, видно, припомнился недавний наш разговор. Ведь это было вчера…

— Для твоих дурацких выходок вообще у меня времени нет, — сказал он на полтона ниже. — Пойдем.

В дверях я пропустил его вперед. Он был в замешательстве — должно быть, требовалась неукротимая фантазия, чтоб сообразить, зачем я пришел.

Мы совершали марш по длинному коридору, и он смущенно молчал.

— Я не буду тебе мешать. Подожду, пока ты кончишь, — сказал я.

— Об этом не может быть и речи!

— Почему? Времени у меня хоть отбавляй.

Мы как раз проходили мимо буфета.

— Ты голоден? — спросил он, завернув в буфет.

— Нет.

Он все же купил стакан какао и сунул мне.

— Я не голоден. Иди, папа. Я подожду…

— Выпей!

Ну ладно, еще из-за этого спорить. Я стал пить без всякой охоты, и он поглядывал на часы.

— Я спешу. Выпей и отправляйся домой…

Я поставил стакан, застегнул плащ.

— Мне не хочется возвращаться домой, — сказал я.

Он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. А я не стал ждать, пока он очухается.

На лестнице я оглянулся: он все еще стоял в дверях буфета и не слышал, как Гизи его зовет.

Дома я свалился, словно после нокаута, и лежа стянул с себя мокрую одежду. Зубы стучали, я укрылся и сразу заснул. Проснулся я от звука хлопнувшей двери. Посреди комнаты с портфелем под мышкой стояла Кати.

— Какая жуткая тишина, — сказала она испуганным шепотом, испытующе заглядывая мне в лицо. Неплохо! Грохает дверью, как полоумная, а потом жалуется на тишину. — Папа не приходил? — спросила она.

— Нет.

— Что теперь будет?

— Спросила бы что-нибудь полегче.

— Но ты же сказал, что все понимаешь…

— А что тут понимать? Он не хочет возвращаться домой.

— Он больше никогда… не вернется?

— Ну что ты ко мне привязалась? Гадалка я, что ли?

Кати села, положила портфель, открыла его и уныло уставилась перед собой.

— Андраш! — запинаясь, сказала она потом. — Я получила… по математике двойку…

— Ага, — сказал я кротко, потому что у самого была рыльце в пушку. — Время самое подходящее.

Но для нее это прозвучало упреком, и она начала горячо защищаться:

— Мало ли что не подходящее, а я не могу… я на уроках не слушаю… Я думаю о другом!

Я промолчал, тяжело вздохнул, встал и натянул тренировочный костюм.

— Как же теперь подписать? — спросила она убитым голосом.

— А никак.

— Но ведь надо. Ты же знаешь!

— Ну, давай.

Она сразу же поняла, что я ей предлагаю.

— Нет, нет. Ни за что! — сказала она и прижала к себе дневник.

— Ну… если сейчас у тебя хватает нахальства… вступать в… Тогда проваливай! Мне наплевать, — бросил я.

Кати прикусила палец, неуверенно засеменила к двери и остановилась.

— Они же… сличат… подписи…

— Пусть сличают! — сказал я. — Ну-ка взгляни.

Когда она подошла к столу, я набросал на листке: Шандор Хомлок. Получилось роскошно — мы с Чабаи часто соревновались в подделке родительских подписей. Подпись мамы я подделывал еще лучше — я и это ей показал. Кати одобрительно посмеивалась, но, все еще не решаясь, прижимала дневник к себе.

Тогда я вырвал его — она с трепетом следила за моей рукой, но в общем-то не мешала.

— Готово! — сказал я и небрежно швырнул ей дневник.

Поймав его на лету, она несколько минут разглядывала подпись, потом снова заволновалась.

— А если… опять пара?

— Я опять подпишу! Времени у меня предостаточно!

Вдруг у нее задрожали губы.

— Андраш! Это так странно…

— Привыкнешь.

— Я не о том, — От потрясения, вызванного подделкой в дневнике, она уже оправилась. — Неужели папа больше никогда не придет домой… вечером?..

Что я мог ей сказать? Как она мучается, маленькая глупая птичка.

— Ты тоже не знаешь? — допытывалась она.

Тут и я вконец расстроился. Закрыл руками лицо и не мог произнести ни слова.

Кати отошла к окну, плечи ее затряслись.

За всю неделю я всего лишь раз появился на тренировке. Только беда не в этом. А в том, что нет у меня уверенности в себе. И настроить себя не могу — в общем, не в форме.

Перед стартом в раздевалку зашел дядя Геза, тренер. Он спросил меня об успехах и заметил, что давно не засекал мое время. А я ничего не мог сказать и стоял, пожимая плечами; он был недоволен, но ругать не стал: он никогда не бранится перед соревнованиями.

Я сделал небольшую разминку, и