Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Она, знаешь, тонкая штучка. Завела себе субчика на улице Кекгойо. К нему и рванула.

— Заткнись! — совершенно убитый, прошептал я, глядя прямо перед собой.

Живодер уставился на меня с любопытством и решил, как видно, сразить окончательно.

— Умная баба, — сказал он убежденно. — Чего ей мучиться с этим лысым хмырем! Скажи — нет?

Я видел только его подбородок с пакостно пробивающейся щетиной. Развернулся и врезал. Привалившись к стене, он зажал рот рукой, и между пальцами у него просочилась кровь. Потом свистнул — кровь и слюна брызнули изо рта фонтаном. Дружки его, наверно, были поблизости, потому что сразу выскочили откуда-то четверо. И все четверо на меня. Мне бы надо удрать, да ведь… все равно далеко не уйдешь. Я защищался отчаянно. Молотил руками, ногами и какое-то время держал их на расстоянии. Отпрыгнув к стене, я оказался невольно рядом с Живодером. Одного, чумазого, я так лягнул, что он сразу скрючился. Трое оставшихся дрались, как бешеные, и я больше не мог прикрывать лицо. Пиджак на мне был разорван по шву, чей-то кулак раскроил скулу. Я отбивался уже инстинктивно, когда вдруг предо мною выросла могучая фигура, и человек в синем фартуке всех врагов моих раскидал. Слов человека я не слышал: после чьего-то прицельного удара меня окружила глухая тишина. Пошатнувшись, я привалился к стене, из рассеченной щеки струилась кровь. Тот, в синем фартуке, немного проводил меня в сторону Западного вокзала. Когда глухота наконец прошла, я зажал рану носовым платком и пробормотал слова благодарности. Он же старался меня ободрить: пусть те парни ему скажут спасибо, он сам видел, как я отделал двоих из пяти. Махнув на прощанье рукой, он сел в грузовик рядом с шофером. И я в ответ помахал рукой, даже попытался ему улыбнуться — он, конечно, заслужил не такой благодарности. Не приди он на помощь, я бы наверняка загремел в больницу.

Но даже во время драки я ни на минуту не забывал, что у меня дела в Зугло.

Прежде чем позвонить в квартиру дяди Пишты, я постоял на лестнице, прикидывая: поможет или повредит мне это неприглядное оформление. Ну ладно, решил я, пока дребезжал звонок, сейчас все станет ясно и, в конце концов, суть не в этом.

Ключ в двери повернулся, и отец уставился на меня с таким видом, будто еще не опомнился после сна. Сперва глаза его округлились, потом он схватил меня за плечо.

— Андраш… Что за дьявольщина? Ты попал под машину?

— Да нет, небольшая драчка, — сказал я.

Никакого замешательства, как тогда в управлении, он даже улыбнулся слову «драчка».

— Здорово тебя отделали, — сказал он сочувственно.

— Матч был сыгран вничью.

— Что? А, понятно. Досталось и тем и другим. Ну, пойдем, где-то я видел йод. — Он обнял меня за плечи и повел в ванную. — Прекрасно помню, что где-то был йод, — сказал он, как будто было так важно сейчас хоть о чем-нибудь говорить. Он взял вату, промыл рану, отрезал пластырь, ощупал разбитую скулу — она уже слегка посинела — и перевязал. И при этом без умолку говорил: — Все стерильно… Ты умылся?.. Это удар не простой… Кулаком такой раны не нанесешь… Теперь пощиплет немного… Голова у тебя не кружится? — И он отпустил меня, как куклу, когда проверяют, устоит она на ногах или нет.

— Пустяки, папа. Хватит. Я ведь пришел не за этим.

— Я знаю. Хорошо, хорошо.

Он повернул мою голову к себе, как бы разглядывая повязку. Я вынужден был смотреть ему прямо в лицо: его пересекали морщины, доходившие до самого рта. Я их видел и раньше, но теперь они были намного глубже и потому казались новыми. А какой был у рубашки воротничок! Грязный до неприличия. В такой несвежей рубашке даже я бы постеснялся ходить.

— Так что же случилось? С кем ты подрался?

— Это неважно, — сказал я совсем тихо.

Он привел меня в комнату, зашел в нишу и захлопотал возле плиты. На тахте валялись стеганое одеяло и измятая подушка — как утром он встал, так все и осталось. На письменном столе лежали знакомые бумаги.

Он принес на тарелочке несколько бутербродов — неужели сам намазал масло на хлеб? — сифон, бутылку вина, два стакана и лимон.

Я набросился на еду, не дожидаясь приглашения, и выпил с наслаждением лимонад. Он снова спросил, с кем я подрался. А я снова ответил, что это неважно и что пришел я сюда не за тем, чтоб говорить о драке.

Он расхаживал взад и вперед, потом присел, налил вина, выпил и опять зашагал.

— В последние дни я много о тебе думал, — сказал он и остановился.

— Обо мне?

— Да, конечно. Ведь ты же мой первенец. Правда?

Я ухмыльнулся, и рана засаднила от натянувшейся кожи. Отцу алкоголь, наверное, вреден. Первенец! Еще одна несусветная дичь.

— Я много думал. В памяти всплывало то одно, то другое. Помнишь, я как-то спросил: где ты был? На летенье, сказал ты. Знаешь ли, что это значит? Это значит, что до церкви тебе никакого дела! Как бы ты ни настаивал, церковь для тебя пустой звук! Вот что значит твое летенье. А сейчас я спрашиваю: с кем ты подрался? Ты отвечаешь: неважно. Что из этого следует? Что у тебя есть тайна! У меня тоже есть тайна — значит, мы квиты.

Я молчал, упрямо глядя на скатерть. Любопытно, во что это выльется? Возможно, в новую проповедь на тему о моей скрытности!

Но отец лишь загадочно улыбнулся, снова налил вина, поднес стакан к лампочке, разглядывая темно-красный «Бикавер», потом залпом выпил.

— Как мама? — спросил он вдруг с оживлением. — Что она делает?

— Скачет от радости, — сказал я раздраженно. — Нашел, о чем спрашивать!

— Она знает, что ты здесь?

— Нет.

— Наверное, сидит в моей комнате. Плачет… обедов не варит. Жизнь остановилась. А вы едите хлеб с жиром. Да? — Глаза у него заблестели, и лицо делалось все веселее.

Несколько минут он мотался вокруг стола, вовсе не ожидая ответа.

— Я ни разу не говорил с тобой по-человечески, — внезапно вырвалось у него. — Как же теперь начать?

Тут я вконец раскис и лягнул от волнения ножку стола.

Отец уселся на подлокотник кресла.

— Мне хотелось бы знать, — начал он, медленно выговаривая слова, — что ты, в сущности… ведь об этой истории ты слышал достаточно… какого ты о ней мнения?

Хитро же он поставил вопрос. И я знал: если заставить его объяснять, он, скорей всего, выключит меня из игры. Поэтому я сразу спросил:

— Насчет коррупции?

— Ну конечно, — сказал