Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

— Пожалуйста! Уходи!

Дважды хлопнули двери, возвестив о том, что мама понеслась в кухню плакать.

На Кати я не смотрел: я знал, она страшно боится, чтоб кто-нибудь из них действительно не ушел.

Когда я наконец решился заговорить, голос у меня был, в общем-то, хриплый:

— Не волнуйся! Он уйти не посмеет.

Кати с сомнением всматривалась в мое лицо, и я чувствовал себя довольно мерзко.

— Говорят тебе, что он не уйдет. Не посмеет. И мама вовсе не хочет, чтоб он уходил.

По правде сказать, опасаться особенно было нечего. Сегодня они поругались, завтра он принесет ей цветы, а нам кучу подарков. Да и мама не хочет, чтоб он уходил, но как заведется, так и твердит: «Уходи!» — словно бес в ней сидит какой-то. А тон угрожающий — вот уйдешь, и все мы погибнем. И отец прекрасно это знает. Конечно, он резкий и раздражительный, но он и не думает нас покидать.

И все-таки, пока они ссорятся, мы беспокойно считаем часы. Кати мнет носовой платок, и у нее дрожат губы. Она боится еще больше, чем я, что какая-нибудь их стычка кончится настоящим разрывом, и мы ничего не сможем предотвратить. Сколько раз мы старались их примирить — бесполезно. Мне очень жалко маму: утром она уходит чуть не в слезах, потому что до вечера мы остаемся одни. Время бежит, а она о нем даже не думает: до угла провожает отца, долго-долго прощается, оправляет отвороты его пиджака, быстро, украдкой целует. Отец спешит, нетерпеливо поглядывает то на трамвай, то на уличные часы, а она топчется, топчется и не отпускает его — словно отдает кому-то взаймы. Как ей не хочется отдавать его взаймы!..

Кати расстроилась не на шутку, и мне от этого тоже было не по себе. Она сидела на тахте, подавшись вперед, и из глаз ее ручьем лились слезы.

Мне захотелось погладить ее по голове, но она вдруг вскочила и, заревев белугой, выпалила:

— Это я надушила папин пиджак!

— Дура! — сказал я со злостью, хотя злости никакой не испытывал.

Из-за такой вот, в общем-то смехотворной, ерунды у нас разражается скандал!

Кати с покаянным видом вытирала слезы.

Тут послышались торопливые шаги, вошел отец, в пиджаке — значит, собрался уходить — и смущенно откашлялся.

— Здравствуйте! — сказал он затем, отводя глаза. — Пойду пройдусь, подышу свежим воздухом. У мамы болит голова…

Популярное объяснение, лучше не придумаешь. Я посмотрел на Кати, а она, неверно поняв мой взгляд, бросилась к отцу.

— Папа! Это я надушила твой пиджак!

Родитель, ошеломленный, уставился на любимую доченьку, понюхал отвороты пиджака, сердито усмехнулся и совсем тихо сказал:

— Глупышка ты, доченька! Невообразимая глупышка! Ну, ничего не поделаешь. Через час я вернусь. А у мамы болит голова, — упрямо повторил он и вышел.

Некоторое время мы с Кати слонялись по комнате, она утешилась окончательно и вновь принялась искать косынку в горошек.

Тут раздался оглушительный стук дверей — серия, состоявшая из трех мощных ударов, следовавших один за другим.

— Мама тоже ушла, — с тревогой сказала Кати.

— А ты знаешь, из-за чего они ссорятся? — спросил я.

— Сегодня из-за меня и из-за новых туфель.

— Как бы не так. Туфли не главное.

— А что главное?

— Всегда найдутся какие-нибудь туфли.

— Туфли?

— Тебе этого не понять, гусыня! Новые туфли бывают всего лишь раз, а ссорятся они постоянно…

— Не смей осуждать родителей! — прогнусавила Кати. — Сам бы лучше отвык от хамства.

— Ты права, — я сердито вздохнул. — Конечно, и я не безгрешен. Но что делать, когда семейный коллектив не на уровне.

— На каком еще уровне? Скажите, умник-разумник нашелся! Все на свете ты знаешь!

— Ладно, помалкивай! — сказал я.

— Что? Вот увидишь…

— Заткнись, тебе говорят!

Больше перечить она не посмела и вышла, сильно хлопнув дверью. Эта дура считает, что так и надо.

Я снова взялся за господина Геринца — развлечение, надо сказать, утомительное. Но тут резко задребезжал звонок, с ржаньем и топаньем ввалились девчонки и подняли шум, как табун лошадей.

— О-о-о, ты одна? — хриплым голосом эстрадной певицы, выламываясь, спросила Жужа Гал. Эта девчонка, длиннющая, как лестница, всегда хлопает на меня глазищами со своей лестничной высоты.

Мацо Шипош, черная вертлявая кошечка, замяукала прямо от двери про ужасное нахальство какого-то типа; я так и не понял, в чем состояло нахальство типа, потому что Жужа, перебивая Мацо, затарахтела о каких-то классных усах. Но Мацо не сдавалась и продолжала мяукать — слушать собственный голос для нее величайшее удовольствие.

— Я ему говорю: вы, как и ваша прическа…

Тут Жужа запела на мотив прошлогоднего шлягера: «Бедный, бедный идиотик, бедненький дегенерат…»

Все остальное потонуло в визге и хохоте. Сестрица взвизгивала громче всех.

Надо прорваться во что бы то ни стало, а то с ними просто рехнешься. Я взял берет и вышел в общую комнату. Мацо корчилась от смеха. Жужа распевала во все горло и, как коза, скакала вокруг стола. Под носом у нее криво торчали усы. Меня она не замечала.

— Привет! Что здесь такое? Бал-маскарад?

— Ах, ах, Кати! Ты сказала, что никого нет! Ах! — и Жужа сорвала усы.

— Без паники! — сказал я. — Продолжайте свое цирковое представление. Я сматываюсь.

Мацо смотрела на меня, как удав на кролика, потом изогнулась всем телом и запустила руки себе в волосы.

— Не уходи! Останься с нами! Мы репетируем! О Андраш, Андраш! — Она шла на меня, стреляя глазами, и зрачки у нее блестели, будто их только что смазали маслом.

— Не выйдет! Визжите без меня на здоровье! — сказал я, осторожно перемещаясь к двери.

— Да ну тебя! — сказала Кати. — У нас, правда же, репетиция. Хочешь посмотреть?

— Не хочу! У меня дела.

— У него дела! Ха-ха! У него дела! Ах!

Все три опять захихикали, завизжали, а я вылетел пулей за дверь.

Стемнело. Завернув на улицу Аттилы, я долго высвистывал на все лады, но Чабаи признаков жизни не подавал. Наконец в окне показалась голова его прародительницы.

— Петера нет! — крикнула голова.

— Нет? — переспросил я одурело.

— Ушел на собрание! — умиротворенно сообщила старуха.

Я отвернулся, в душе чуть не лопнув от смеха. Ну и шутник этот Чабаи!

У наших ворот топталась тетушка Чех; держа в руках хлеб и бутылку минеральной воды, она смотрела беспомощно на щеколду. Меня она, разумеется, видела, но об услуге просить не решалась. У нее свои взгляды на жизнь: если субъект моего возраста, значит, он хулиган.

Открывая ворота, я ей шепотом сообщил:

— Запомните хорошенько: в следующую субботу у нас собрание! Начало в девятнадцать ноль-ноль, конец — в двадцать четыре! Железно!