Доля - Валерий Михайлович Буренков

— Бабы вы! — рассердился Венькин отец, вылезая из-за стола. — Вам бы только языки чесать.

Потапов, прежде чем закончить обед, мелко-мелко перекрестился на угол каюты. Когда он купался, мы заметили, на шее его болтался черный большой крест. Крест всегда путался в густых закрученных волосах, коростой покрывавшей его грудь. Потапов любил взывать к имени бога и даже на нас не раз покрикивал: «Креста на вас, ироды, нет!» Каждый вечер он молился, бормоча себе под нос непонятные, быстрые слова.

Через час все, кроме Клавы, Виктора и меня с Венькой, ушли в деревню, чтобы в конторе расписаться за получку. Отец подозвал Веньку и сказал, что заночует дома, а нам строго приказал никуда с брандвахты не отлучаться и с крыши высокой каюты в Суру не нырять.

— Узнаю, — пригрозил он, — за ухи оттаскаю до боли…

Мы взяли кусок черного хлеба, накатали из мякиша кругляшков и прямо с баржи стали на отмели ловить юрких серых пескарей.

На горизонте клубились черно-стальные тучи.

— Марит, — лениво сказал Венька, — хоть бы разнепогодилось, а то дыхать нечем…

Поплавки словно пристыли к зеленоватой воде. Отражения ореховых удильников ни разу не вздрогнули. Тишина стояла вокруг такая, словно мир только что создали и были мы на всем земном пространстве одни. Но обычного спокойствия не было в моей душе. Что-то темное, непонятное ворошилось в ней.

Из-за тальников быстрыми решительными шагами вышла Клава. Чуть погодя вытрусил Виктор. Глаза у него были красные, словно он плакал. Лицо исказила печать непоправимого горя…

— Кла… Кла… Клав… Клав… — повторял он, как заведенный.

— Слизняк ты бесхребетный! — кричала, не оглядываясь, Клава, и Виктор наклонял голову, соглашаясь с ней.

— Клав… Клав… Клав… — монотонно повторял он, и ни один мускул не дрогнул на лице его — маска отчаяния словно пристыла на нем.

— Уедем! Говорю последний раз, — обернулась Клава. — Не пропадем, чай…

— Мать, — ответил Виктор. — Дом на нее тоже не бросишь, корова, участок…

— Вот и подавись своим участком! — закричала Клава. — Мать! Дом! Корова!.. Я твоей матери не подхожу, в грузчиках работала, в церкви венчаться не собираюсь, а ты иди и нюхай навоз своей коровы и не годишься ты более ни на что!

— Мать не разрешает. Один я у нее. Сказала, если поженимся, руки на себя наложит…

— Наложит она на тебя, да только не руки! — изо всей мочи закричала Клава. — И я могу руки на себя наложить. Вот брошусь сейчас с брандвахты в Суру и все…

Она подбежала к самому краю борта, покачалась какой-то миг у перил и вдруг, тяжело перевалившись, шлепнулась в медленную воду. Сноп брызг взлетел вверх и они были необыкновенно белы на фоне черного берега.

Вынырнула Клава далеко от берега. Широкими мужицкими машками поплыла она, разрезая течение, к берегу. Мы видели, как Клава на песке разделась догола и стала у нас на виду выжимать платье, скручивая его жгутом. Так, в мокром, облепившем ее мощную грудь и бедра платье, прошла она мимо нас, мимо Виктора и стала чем-то греметь в камбузе.

Виктор издал непонятный хлюпающий звук — то ли заплакал, то ли рассмеялся.

Дождь собирался-собирался, но так и не пошел. Но стемнело быстро. Далеко от нас на перекате бакенщик зажег красный фонарь. Я услышал говор — возвращались из деревни мужики. У Потапова в старенькой авоське звякало стекло.

— Пить будут, — сказал Венька. — Отца нет, еще и подерутся…

— Эй! — крикнул Потапов. — На катере…

Я понял, что он уже хватил в чайной. Мужики, гогоча, расселись в большой каюте. Нам протянули две бутылки розового морсу. Клава принесла большую сковороду с жареной картошкой. Потапов сковырнул сургуч, выковырял вилкой пробку и разлил всем по полному стакану «сучка». В каюте запахло сивухой.

— Клавочка, — ласково спросил Потапов. — А ты с нами испьешь?

Клава взяла протянутый ей граненый стакан, выпила и потянулась за картошкой. Клава смотрела прямо перед собой в стол. Глаза ее, остановившиеся, тоскливые, выражали угрюмую ненависть ко всему, что видели вокруг.

Клава выпила второй стакан. Потапов захихикал и сказал:

— Пушка — не баба. Вообще баба — дрянь-человек, но Клавка не баба — пушка…

— Баба я, — угрюмо проговорила Клава. Я вздрогнул, услышав ее голос, столько в нем было боли.

— Баба я! Да таких мужиков, как вы, десяток перещелкаю, как орехи, и выплюну — тьфу! — заорала она.

В это время в каюту вошел Виктор. Он сразу понял все, что здесь происходило, как-то застыл, потом сел в углу на колченогий табурет.

— Бог-то ваш где? — хрипло спросил он у Потапова.

— А не согрешишь, дак и не помолишься, — ответил ему Потапов и добавил: — Да тебе, заячья губа, с эдакой пушкой и делать-то нечего. Мозгляк ты — и все…

Виктор, хватаясь за стенку, поднялся, молча подошел к Клаве и посмотрел ей в лицо.

— А чего ты-то? — оскалила зубы Клава.

— Не надо, Клава! — закричал Виктор. — Уйди! Уйди!..

И тогда она сделала к нему большой мужской шаг. Рука ее со сжатым кулаком мелькнула в воздухе. Виктор стукнулся головой о стенку и упал на пол. Он не шевелился и никто не шевельнулся в каюте. Только тихонько заплакал Венька.

«Ух!» — выдохнула Клава и пнула Виктора в бок, но он не шевельнулся. Тогда она повернулась, вышла из каюты. Скоро мы услышали, как заскрипели сходни. Берег был высок и там, где небо соединялось с землей, светилась полоска. Я сидел у окна, и мне долго было видно, как шла по берегу женщина с маленьким чемоданчиком в руках. Она шагала широко, и ветер отдувал подол ее платья.

Больше в деревне никто ничего о Клавке не слышал…

Я смотрел на небо за вагонным стеклом и думал, почему любовь так часто соприкасается с жестокостью. Почему? Словно сестра и брат. Я стал смотреть на Замкова. Он мне показался странно похожим на Виктора. И я сам почувствовал себя Виктором. Мне расхотелось возвращаться в прошлое и идти по жизни еще раз.