Доля - Валерий Михайлович Буренков

Во всем, что со мной когда-нибудь происходило, лежала печать того, что я сделал потом.

Турист, наш попутчик, взял в руки гитару. Побренькал, покрутил что-то на грифе и взял звонкий аккорд. Две девчонки прижались друг и другу и запели звонкими, тоненькими голосами, громко, грустно, перебивая все остальные вагонные звуки:

Тебе не забыть обо мне, Я сниться умею во сне. И пусть ты уже не со мной, Ты мой, мой, мой, мой…

Замков открыл рот и долго, сладко зевнул, потом усмехнулся и сказал:

— Ну, развылись… Охо-хо-хо… Даже в поезде не дадут спокойно поспать…

Я промолчал. Лиственный, приветливый лес за окном кончился. Теперь тянулись черно-синие палаты ельника, прорезанные тонкими, кажущимися по-особенному светлыми и золотистыми полосками света.

— Ты пойдешь к Ене? — спросил я у Замкова. — Наведать старую знакомую…

— Да она сама прибежит, как только узнает, что я приехал. А может быть, потому что ты приехал. Ты не хочешь быть со мной откровенным.

— Не умею.

— Притворяйся! Все умеют быть откровенными. Все с собой таскать нельзя. Надорваться можно.

«Верно, — подумал я. — Все человеку с собой носить нельзя. Я попытался и надорвался».

Я все еще хотел выгородить себя, думать про себя так, чтобы казалось, что виноват во всем, что произошло тогда между нами, не я. Мне хотелось думать, что виновата жизнь. Те условия, в которых я жил, воспитывался, учился понимать окружающий мир. А ведь все, что я видел и понимал, откладывалось на моей жизни пестрым, иногда непонятным рисунком — зачем все? Почему? Неужели другим все ясно?

Замков наклонился к окну и сказал:

— Подъезжаем. Сейчас начнется Зеленогорск…

Наплывал беленький, окруженный синими сопками городок. В огромной горсти тайги он был похож на куски рафинада. Покоем повеяло на меня от этой картины. Но я знал, что покой — чувство обманчивое.

В Москве нам с Еной встретиться не удалось. Я подождал ее несколько дней, питаясь в маленькой столовке вареной кукурузой с микроскопическим кусочком сливочного масла. Это было самое дешевое блюдо.

Возвращался в Алма-Ату в общем вагоне. Было жарко, пахло пеленками и пролитым пивом. Я пластом лежал на верхней полке, экономил калории и смотрел на проносящиеся мимо степи.

Бездеятельность — сила слабых. Злая сила. Я чувствовал, что бездеятельность защитит меня от того большого, что внезапно, руша все мои планы, придвинулось ко мне и заставило решать.

Я должен был решать… Это меня убивало. Я не привык и не любил решать. Я тогда просто не умел принимать решения. За меня решали другие. И я знал — будут решать.

Представил я себе, как все это произойдет. Вот узнают в университете, что я разбил семью. Что жена бросила своего законного мужа ради меня, что я у маленькой девочки отнял отца. А какой из меня получится отец, еще неизвестно. И будет ли со мной счастлива Иоанна, тоже неизвестно. Она привыкла к обеспеченной жизни… Нет, это все не то и не так… Я представил себе, как собирают комсомольское собрание и меня ставят на-попа за то, что я разбил ячейку общества. А скоро защита диплома, и мне предлагают отличное место, и рукопись моей первой книги уже в издательстве!

А может быть, получится так, что ничего этого не будет…

В Алма-Ате в моей комнате на столе лежало три письма.

«Любимый мой…» — начиналось каждое из них. Я вдруг успокоился и понял, что все мои думы в поезде и Москве бред, чепуха. «Любимый мой…» — начиналось каждое из трех писем. Эти два слова поставили все на место, если только можно вновь все поставить на место.

Начались занятия в университете. На третий день меня вызвали в издательство. Редактор моей книги, высокий, по-кавказски тонкий в талии, с хорошим русским лицом и быстрыми насмешливыми глазами мужчина, перекладывал слева направо листы рукописи и коротко делал замечания. Иногда он брал в руки остро отточенный карандаш и быстро отчеркивал не понравившееся ему место.

Я подумал, что редактор мой из тех, кто решает. Он уже выпустил несколько книг и одна из них про деревню, чем-то неуловимо напоминавшую мою деревню, нравилась мне особенно. Я давно мечтал познакомиться с этим писателем.

— Послушай, Валя, — сказал он, неожиданно откладывая рукопись. — Скоро обед. Может быть, договорим в ресторане?

— Нет. Не могу, — как можно тверже сказал я. — Я уже ел… Не знаю…

— Брось стесняться. Когда меня в студенческие годы приглашали, я бежал бегом. На писательской стезе стеснение — лишняя помеха. Привыкай…

Вечера мы проводили с моим новым другом в ресторанах или кафе. В воскресные дни ездили на городской пляж. Ходили на футбольные матчи. И с нами всегда рядом шли новые девочки.

Так началось для меня необратимое время потерь. Я терял многое, что получил в детстве. Этот процесс разрушения происходил неожиданно быстро, как будто душа моя и мой ум готовились к этому очень долго и не хватало только одного — маленького камешка, чтобы все лавиной рухнуло вниз. Я упивался несуществующей славой, успехом, который, как мне казалось, ждал меня впереди. Порукой тому была чуть ироническая улыбка все знающего и все испытавшего моего старшего друга. Но тогда я не знал о нем ничего и шел за ним, как слепой идет за собакой-поводырем, в полной уверенности, что не разобьет свой лоб о телеграфный столб.

Я стал забывать о Ене. То есть я помнил о ней все время, но образ ее как-то потускнел и отодвинулся на задний план. Я и писал ей все реже. Она, наверно, поняла все, потому что вдруг перестала отвечать на мои поспешные «фитюльки». Я воспринял это спокойно. «Наверное, обдумала все и поняла, что все это зря, — подумал я, — что ничего из всего этого хорошего не получится».

Меня к этому времени пригласили работать в большую газету. Хотя и дали мне для начала полставки, я считал, что это большая честь и удача. Да так это, наверное, и