Доля - Валерий Михайлович Буренков

В ущельях дальних гор дымился туман. Но солнце уже поднялось выше тумана и было видно, что день идет теплый и светлый. Вскоре мы миновали последний дом, проскочили железнодорожный переезд и сразу же начался подъем, заросший лесом.

Машина выползла на перевал. Перед нами открылась панорама гор. Огромные ели чередовались с белоствольными березами. Бесконечные синие цепи хребтов плыли к горизонту.

— Прекрасно! — сказал Замков. — Сколько раз смотрю на горы, всякий раз поражаюсь их красоте…

— У тебя тонкая душа, — сказал я.

Он ничего не ответил, продолжая смотреть туда, где у горизонта синели облака.

Коля и Леха быстро выбрали место и разбили лагерь. Люся, мурлыча себе под нос несложный мотивчик, достала из необъятного чрева вещмешка запасы. Шофер аккуратно расставлял на большом куске застиранного, в нескольких местах прожженного насквозь брезента стаканчики, тарелочки, вилки.

— Смотрите внимательнее и все равно не заметите, как влюбитесь в горы, — счастливо засмеялся Коля. — Я вот не заметил…

— Правда, — сказала Люся. Она прижимала к груди каравай хлеба, нарезая огромные куски.

— Прошу к столу, — крикнул Коля. — Подкрепимся и пойдем смотреть нашу коллекцию!

Мы расселись вокруг брезента. Завтрак прошел быстро. Люся осталась с шофером убирать «стол», а мы пошли по зеленой траве к вершине. В кустах звонко пищали пичуги. Им, наверное, было любопытно смотреть на нас и они летели все время рядом, сопровождая каждый наш шаг оживленной болтовней.

Отвыкнув в городе от настоящей ходьбы, я быстро устал. С подбородка капал пот. Но никто не останавливался. Я искоса посмотрел на Замкова. Лицо его разрумянилось. Дышал он по-прежнему ровно.

Я на ходу щелкнул зажигалкой и закурил. Вдруг за спиной отчетливо произнесли мое имя. Я обернулся. Сзади никого не было. Я шел последним. «Чертовщина какая-то», — подумал я.

Вершина сначала показалась мне совсем рядом. Но мы шли уже около часа, а до нее оставалось все то же расстояние. Я подумал, что не дойду, что надо было мне остаться в лагере мыть посуду. «Мыть посуду твое дело», — со злостью думал я. Но ноги мои продолжали машинально шагать. Где было особенно круто, я опирался рукой о землю или о камни. Они были теплыми от солнца. Когда я окончательно выбился из сил, Коля остановился, раскинул руки и заорал:

— Ого-го-о-о!..

Громко вначале, а потом все глуше прокатилось вниз эхо — го-оо-оо-о…

Коля повернул к нам разгоряченное ходьбой лицо и сказал:

— Вот и вершина. Правда, кажется, будто идешь-идешь и дойти не можешь, а потом смотришь — ты уже на вершине.

— Правда, — ответил Замков.

— Я заметил, что самое плохое думать, будто вершина близко. Тогда выдохнешься на первой сотне метров. Вершина всегда близко, но она далеко. А если постараться, то дойти всегда можно… — сказал Коля.

После обеда мы купались в омуте с ледяной быстрой водой. Струи закручивали тело пронзительным холодом, заставляя с криком выскакивать наружу, на теплый, пропахший смолой воздух.

За весь день мы с Замковым не обменялись ни единым словом. Но мне все время казалось, что он собирается о чем-то спросить меня.

Вечер, как всегда в горах, наступил внезапно. Коля зажег костер. Сразу потемнел воздух. Кедрачи подступили совсем близко. Каждый звук стал отчетливее. Леха сходил к машине и достал маленький магнитофон. Пока Коля разливал по стаканчикам спирт, он крутил ручки. Тишину оглушили звуки джаза.

— Сила? — спросил Леха.

— Это та пленка? — спросила Люся.

— Да.

— Мы в майский праздник на нее записывались, — засмеялась Люся. — В компании выкаблучивали кто что мог…

Музыка внезапно кончалась, и магнитофон Лизиным голосом прочитал нам стишок «Муха села на варенье…» Потом кто-то что-то закричал и голос нараспев проговорил:

Леха громко засмеялся и прибавил звук:

— Здорово поет. А? Не поверите, в жизни заикается, а поет здорово, незаметно, что заика. Да?

— Да, — сказал я. — Совсем незаметно…

— Ни за что не поверишь, что заика! — радовался Леха.

Небо над нами было усеяно огромными звездами. Такие бывают только высоко в горах, далеко от человеческого жилья. Я встал и пошел вниз, где гудела речка. Я спотыкался в темноте, как слепой. Воздух стал прохладнее. Я почувствовал на лице мелкие ледяные капли. Я сел на камень. Сзади мне положили на плечо руку. Я резко обернулся и увидел Замкова. Грохот воды заглушал все. Он приблизил ко мне свое лицо и закричал:

— Думаешь, Ена тебе пела? Тебе?

— Ты что, пьян? Иди спи…

— Ты мне скажи, ты так думаешь?

— Ты пьян!

— А ты… ты знаешь кто ты? — Замков поднял сжатую в кулак руку, но я перехватил его за запястье. Несколько секунд мы, дрожа от наряжения, боролись. Вдруг он сразу сник, сел на землю и всхлипнул.

— Я поступил подло! — кричал он. — Но я хоть знаю это. Знаю! А ты же молчишь. Ты все ищешь для себя лазейки! Уйди от меня. Уйди отсюда, подонок!

— Успокойся, девочка в платьице белом, — с издевкой сказал я, но произнес по привычке, механически и сам не услышал своего голоса, а может быть, я и не сказал этого, а только подумал.

— Я тебя ненавижу! — кричал Замков. — Такие, как ты, делают все нормальненько, по уму все!

— Ты бы молчал, — устало сказал я.

Гудела речка. Мы, чтобы услышать друг друга, орали, напрягая горло. Наверное, со стороны это выглядело смешно.

Я вернулся к костру. Все пили горячий чай. Леха молча пододвинул мне кружку. Я взял ее и стал пить, не чувствуя ни запаха, ни вкуса. Все смотрели на меня. Я спросил:

— А та, что пела про «звезду с названием любовь», в городе сейчас?

— Нет, — ответил Коля. — Она позавчера уехала…

— Куда?