Доля - Валерий Михайлович Буренков

умею во сне. И пусть ты уже не со мной, Ты мой, мой, мой, мой.

Я как сумасшедший вскочил с постели, высунулся по пояс в окно и заорал на всю улицу:

— Эй, вы там! Выключите свою бандуру! Дайте нормальным людям спать!

Магнитофон выключили, и сразу стало тихо, так тихо, что мне показалось, будто бы я сижу в каком-то огромном колпаке с темными непроницаемыми стенками…

Кажется, что это все было совсем недавно. Я покрутил головой.

— Что, слепни напали? — засмеялся Замков. — Как старый мерин, головой крутишь…

Мы миновали площадь с небольшим фонтаном посередине. Вокруг него стояли парнишки и девчонки лет по пятнадцати. Они глазели друг на друга, разговаривали, смеялись. Двое были с гитарами. Рыжая девчонка тонким пронзительным голоском выкрикивала слова:

Забудешь ты голос мой и смех, Как и все, что бывает во сне. Но свет, долгий свет звездных глаз Меня забыть тебе не даст.

— Глупая песня, — сказал Замков. — Слова какие-то несуразные.

— В иных глупых песнях тоже есть смысл.

— В глупых — нет.

Из-за каждого пустяка мы начинали с ним спорить. У меня было такое чувство, что мы уже знакомы много лет, обо всем переговорили, и вот наступил тот момент, когда быть вместе тяготно и неприятно. Я искоса взглянул в его лицо. Большой лоб. Короткие русые волосы делают его громадным. Широко поставленные светло-карие глаза спокойны. Крупные розовые губы. «Красив, наверняка нравится женщинам и знает об этом», — подумал я.

Я вспомнил, как Замков рассказывал мне про Ену. Он говорил, что она нашла сходство между нами. Какое? И я почувствовал, что действительно между нами есть что-то общее. Не в чертах лица, не в походке, но есть. Есть!

— У тебя есть брат? — спросил я.

— Нет, — ответил Замков.

— И у меня тоже нет.

— Двоюродных полно, но они же не настоящие.

— Тоже кровные.

— Да. Но не настоящие…

Мы прошли улицу до конца. За последним домом начинался пустырь, а еще дальше темнел лес. Сейчас он казался сплошной стеной. Но я знал, что эта черная стена состоит из тонких, слабых осиновых стволов, прозрачные светлые кроны которых почти не дают тени. Я представил себе, как шелестит под ногами мягкая сырая трава и поблескивают сквозь нее кровавые точки костяники.

— Кажется, здесь, — сказал Замков, доставая из кармана изящную записную книжку. Он прочитал адрес, приблизив ее к самым глазам. Он был близорук, но очков почти никогда не носил.

— Что же ты очки не носишь? — спросил я.

— Правильный адрес. Пойдем. Квартира три.

— Окончательно зрение испортишь себе. Сходи к врачу.

— Третья квартира. Это, значит, первый подъезд.

— В очках ты выглядел бы элегантно.

— Да иди ты к черту со своими очками! — вскипел Замков.

Я почувствовал странное удовлетворение. Мы вошли в подъезд. Пахло жареным луком и кошачьим пометом. Дверь нам открыла полная девушка в синем халате с веником в руке. Увидев нас, смутилась и, пряча веник за спину одной рукой, второй старалась стянуть у шеи расползающийся воротник. Сразу было видно, что там давно оторвалась пуговка и хозяйка все время забывает ее пришить, а сейчас сразу вспомнила об этом и ей неловко.

— Здравствуйте, — сказал Замков. — Здесь живет инженер Хасанов?

— Здесь, — ответила девушка и крикнула: — Коля, к тебе!

— Что-то упало в комнате, и в коридор вышел Коля Хасанов.

— Это вы писали в газету о пейзажах? — улыбнулся Замков. — Я приехал по вашему письму. А это товарищ из Алма-Аты… Писатель. Материалы для романа собирает…

«Ну свинья — подумал я. — Это он мне за очки».

Коля взглянул на меня с почтением и интересом, протянул руку.

Мы вошли в комнату и замерли. В квадратной комнате вдоль стен тянулись цветные фотографии. Коля щелкнул выключателем. Я зажмурился. Фотографии вспыхнули веселыми разноцветными искрами, как салют в темном небе.

— Вот моя коллекция, — тихо проговорил Коля. — Мы их здесь под городом в основном собрали…

Потом на кухне мы пили чай, восхищались пейзажами и договаривались на завтра сходить в небольшой поход.

— Два дня! — восклицал Коля. — И вы увидите сами, какие великие кругом богатства! Самоцветы! А мы, лопухи, проходим мимо красоты этой…

— Правда это, — кивала головой его жена Люся. Она переоделась в розовую шерстяную кофточку, из-под которой выглядывала молочной белизны нейлоновая блузка. Люся влюбленными глазами следила за мужем, ловила каждое его слово, и изредка вставляла свое «правда это».

В конце концов мы договорились, что завтра в шесть утра они на газике заезжают за нами и везут нас в горы.

— Там заночуем, а утром вернемся, — с увлечением говорил Коля. — Увидите такую красоту, какую ни разу еще не видели. Ручаюсь вам…

— Правда это, — подтвердила Люся.

На свежем воздухе у меня закружилась голова. Я шел медленно. Уже была ночь. Редкие электрические фонари не рассеивали густой ночи. В огромных домах светились окна. Я думал, что за одним из них Ена. Я хотел представить себе, чем она сейчас занята, и не мог. Рядом со мной шагал Замков. Он молчал.

Так, молча, мы пришли к себе в номер, разделись и улеглись в постели. В этот раз я заснул сразу и спал без сновидений до самого утра. Разбудил меня стук в дверь.

Это пришел Коля. Он оделся, как турист с рекламы: шерстяная шапочка, узкие джинсы, тяжелые ботинки, выгоревшая кавбойка с закатанными рукавами, на широком офицерском поясе болтался нож в узорчатых ножнах.

В газике, тесно прижавшись друг к другу, сидело двое парней и Люся. Все они были одеты на один манер. Только кавбойки были разного цвета. Как только «газик» тронулся, парни сразу заговорили о горах. Прислушиваясь краем уха к разговору, я смотрел