Музей неудач - Трити Умригар

Впрочем, неважно. Он знал, что я бесплатно помогала католическому приюту в Бандре. Приютом руководили сестры милосердия и превосходно делали свою работу. Их подопечными были, по большей части, не просто сироты, а дети с инвалидностью. Сирус подробно меня расспросил, как за ними ухаживают, как с ними обращаются. Сначала я решила, что он хочет сделать пожертвование. Чтобы там помолились о Силу. Это казалось логичным. Он попросил меня свозить его в приют, чтобы самому увидеть условия. Я ответила: конечно, когда вернешься в Бомбей, съездим как-нибудь. И Ширин бери. Но нет, он хотел поехать на следующий же день, в субботу. А в понедельник должен был вернуться в Джамшедпур.

И мы туда съездили. Монахини меня знали и показали нам с Сирусом приют. Помню, что он говорил с детьми. Купил им огромную коробку сладостей — ладду и джалеби[96]. Они были от него в восторге. Еще он обсудил с настоятельницей монтаж новой кровли.

Только по пути домой он рассказал об истинной цели своего визита. Умолял меня о помощи. Я на него накричала. Отказалась. Сказала, что то, что он предлагает, — непростительный грех. Но путь из Бандры был неблизкий, и к концу поездки он вытянул из меня обещание, что я ему помогу.

Знаешь, почему я в итоге уступила и согласилась? Меня убедили его взгляд и любовь к тебе, которая в нем читалась. Сирус действительно верил, что спасает тебе жизнь.

Глава двадцать девятая

Реми долго ждал лифта, но так и не дождался и пошел по лестнице — слишком уж трудно ему было стоять на месте. Несмотря на поздний час, перед возвращением домой он решил проветрить голову и пройтись. Калейдоскоп качнулся, и теперь разрозненные кусочки должны были сложиться в новую картину реальности. Все перевернулось с ног на голову. Реми понимал: прежде чем он снова сможет взглянуть в глаза Ширин, ему придется переосмыслить все прежнее восприятие матери и отца.

Он ударился мыском о что-то твердое, поскользнулся, но удержал равновесие. Посмотрел вниз и понял, что споткнулся о нищего, спящего на тротуаре и укрытого простыней с головой, как труп. Реми пробормотал «извините» и пошел дальше, но нищий откинул простыню и вскочил.

— Саала чутья[97], — крикнул он ему вслед, — смотри, куда идешь!

Реми остановился.

— Извините, — повторил он.

В свете уличного фонаря он увидел, как лицо мужчины исказилось злобой.

— Извините? — рявкнул тот, приблизившись к Реми. На нем была одна только легкая майка. — Глаза потерял? Или для таких богачей, как ты, бродяг вроде нас просто не существует?

— Послушайте, — резко ответил Реми, — я извинился. Я вас не заметил. Темно.

Другие трупы на тротуаре зашевелились. У Реми обострились все чувства; он явственно ощутил угрозу. С полдесятка бездомных поднялись со своих мест; Реми казалось, что они шагают к нему, как в замедленной съемке, и он даже удивился, как быстро они его окружили.

— Что не так, сет[98]? — спросил один из них. Обычный попрошайка — его отец нанимал таких для всяких мелких дел, и, как правило, они даже не осмеливались взглянуть Реми в глаза. Но взгляд этого нищего под покровом ночи пылал ненавистью. — Кто мы для тебя? Животные? Наступаешь на одного из нас и идешь себе дальше как ни в чем не бывало?

Тут в груди Реми что-то лопнуло; злость на родителей из-за событий многолетней давности сменилась гневом на этих оборванцев, и его захлестнуло раздражение. Это же надо такой спектакль устроить и так разобидеться на пустяковую оплошность!

— Уйдите, — крикнул он, — я же сказал, я случайно! Вообще-то по тротуару ходят, а не спят на нем. Если вы…

— Арре, чуп[99]. — Чья-то рука сильно хлопнула его по спине. — А где прикажешь нам спать? Может, пригласишь к себе домой отдохнуть в кровати твоей мамаши?

Реми обернулся и ударил кулаком в нос первого попавшегося человека. Услышал, как хрустнула кость, и ощутил отдачу в плече. Нищий завыл, на миг наступила тишина, а потом кто-то схватил его за рубашку и тоже ударил в лицо. Реми зашатался, но не упал: понимал, что, если упадет, его могут забить до смерти. Он слышал их дыхание и чувствовал сладкий металлический привкус собственной крови.

— Хватит. Хватит! — Сквозь плотную толпу, в центре которой оказался Реми, протиснулся старик. — Арре, бхенчот, я же сказал, хватит! Это племянник Дины-бай.

Бродяги отступили.

— Племянник Дины-бай? — переспросил один из них.

— Что же он не сказал? — угрюмо буркнул другой.

— Мы не знали.

— Чало, сахиб[100]. Пойдемте в квартиру, — сказал повар Дины. — Умоетесь и отдохнете.

— Нет, — Реми выдернул руку, выпрямился и потрогал лицо. — Всё в порядке. Не будем тревожить Дину.

— Но, сахиб…

— Нет. Всё в порядке. Спасибо за помощь. — Он хотел было дать повару чаевые, но понял, что открывать бумажник на улице — плохая идея. Кивнул и поспешил прочь, не обращая внимания на предложения старика вызвать ему такси.

Лишь добравшись до главной дороги, он почувствовал себя в безопасности. Пошел в противоположную сторону от дома, в южный район Бомбея, где часто бывал раньше, — к Элфистон-колледжу, где получил диплом бакалавра по английскому языку и литературе, к галерее Джехангир, куда часто захаживал студентом. Прошел мимо пары булочных и табачных киосков, еще работавших в столь поздний час. Манджу, наверно, уже уложила маму, а значит, ему нечего делать дома. Он шел, пока не наткнулся на открытый ресторан; решил зайти, умыться и заказать что-нибудь выпить.

Зазвонил телефон. Кэти. Реми подумал и сбросил звонок. Если он сейчас поговорит с женой, то может потерять самообладание. Он пережил шок; ему нужно было переварить все, что мать и Дина ему рассказали. А еще он страшился осуждения Кэти. Что за семья — хотя что уж, скажем начистоту — что за отец поступит со своим ребенком так, как поступил Сирус? Кэти будет в ужасе, и, хотя он сам сейчас ненавидел отца, он понял, что не вынесет ее реакцию. И Кэти никогда не поймет, почему мать так долго хранила тайну.

А Реми понимал. Она берегла его от того, что он переживал сейчас: от краха всех его детских убеждений и глупого инфантильного представления, будто весь мир делится на плохих и хороших, которого он придерживался всю жизнь. Но ведь уравнение, где его отец был хорошим парнем, а мать — плохим, никогда не сходилось. Он