Ваш вылет задерживается - Бэт Риклз

взъерошенные волосы, внимательный взгляд, широкие плечи, обтянутые мятой рубашкой. А рядом – я. Пылающие щеки в некрасивых пятнах, мокрые от слез глаза, растрепанные косички… И эта несчастная куртка, в которой я тону.

Я всматриваюсь в свое отражение – и вижу моих старых приятельниц: печаль, надежду и тоску. И… как же мне хочется, чтобы их там не было. Хочется взглянуть в зеркало и увидеть другую девушку.

Хочется, чтобы она сама поняла, что достойна лучшего.

Леон начинает что-то говорить, но осекается: я резко отстраняюсь и срываю с себя куртку. Волосы цепляются за значок, я вскрикиваю, пытаясь освободиться.

– Ты чего? Фран…

– Не-на-ви-жу эту куртку! Ненавижу… ненавижу…

И ненавижу себя – за то, что два года цеплялась за нее как за оберег. Как за обещание. Ненавижу ее – теперь она кажется символом власти Маркуса надо мной, хотя на самом деле он, глядя на меня, наверняка даже не замечал, что это его куртка.

Яростным рывком стряхиваю куртку, швыряю на пол. Тяжело дышу. Щеки снова мокрые – удивительно, откуда еще берутся слезы.

– Ты…

Цокают каблуки. Кто-то приближается. Леон бледнеет, смотрит на дверь, на лице паника – его же застукают в женском туалете!

И он принимает молниеносное решение: хватает меня за запястье, втаскивает в кабинку и защелкивает замок – как раз в тот момент, когда кто-то входит в туалет. Одной рукой он упирается в дверцу у моей головы, и я вдруг осознаю – его тело не просто прижимается к моему, мы почти слились в одно целое. Мои бедра прижаты к его ноге. Его щека касается моих волос. Когда я делаю вдох, моя грудь задевает его торс.

Запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него. Леон чуть отстраняется – лишь настолько, чтобы взглянуть на меня сверху вниз. На лице немой вопрос, но внимание приковано к звукам снаружи – он прислушивается, ждет, когда посетительница уйдет.

– Мне-то, наверное, прятаться необязательно, – шепчу я. – Это же женский туалет, мне сюда можно.

Он краснеет, а я пытаюсь подавить смешок. Получается какой-то всхлип – горло все еще саднит от плача. Но моя реакция позволяет ему слегка расслабиться, уголки рта приподнимаются – намек на улыбку. Напряжение потихоньку его отпускает, и я чувствую, как он теснее прижимается ко мне.

Странное ощущение. Странное – и приятное.

– Тише, – шепчет он. – А то нас застукают.

Поворачиваюсь, чтобы прошептать ему прямо в ухо, совсем-совсем тихо:

– По-моему, прятаться в кабинке с девушкой – это намного неприличнее, чем давать ей туалетную бумагу, когда она ревет у раковины.

Мне не удается просчитать движение, и я задеваю губами мочку его уха. Теперь уже Леон издает сдавленный звук, а я шикаю на него, еле сдерживая новый приступ хихиканья. Ситуация настолько нелепая, что я даже неловкости не чувствую.

– Как думаешь, люди здесь и правда… ну, занимаются сексом? – шепчу я.

Леон оглядывается.

– Места хватает. Смотри, даже зеркало на двери есть. Для извращенцев.

Поворачиваю голову – и правда, на двери за моей спиной зеркало во весь рост. Довольно продуманный дизайн для туалета в аэропорту, владельцам некоторых отелей поучиться бы. Леон ловит мой взгляд и многозначительно шевелит бровями. Я отворачиваюсь, сотрясаясь от беззвучного смеха.

– Интересно, – шутит он, – их записывают в «клуб высотников»[53], если мы еще на земле?

Тут я не выдерживаю и фыркаю, но Леон прижимает два пальца к моим губам, призывая к тишине.

И это срабатывает. Даже слишком хорошо срабатывает, потому что прикосновение его загрубевших подушечек к губам ошеломляет меня до полного онемения. Знаю-знаю, абсурд ситуации просто вскружил нам головы, он не имел в виду ничего такого. Но это так странно, так… интимно. Даже безотносительно того, что мы все еще прижаты друг к другу. Я могу лишь потрясенно смотреть на него. Мое дыхание вдруг кажется оглушительно громким в тесном пространстве. Его глаза до невозможности темные, а взгляд такой пристальный – будто может поглотить меня целиком.

Спохватившись, он убирает руку.

А я, оказывается, держусь за его рукав. И когда успела ухватиться?

Не знаю, кто из нас делает первый шаг, но его ладонь ложится мне на шею – большая, теплая, надежная. Пальцы зарываются в волосы. И снова эта странная интимность: всего лишь прикосновение к шее, но… когда ко мне в последний раз так прикасались? Когда так нежно держали? Это интимнее объятий и, может, даже интимнее поцелуя. Все чувства обнажены до предела, и я не в силах подавить дрожь, пробегающую по спине от этого простого прикосновения. Его дыхание обдает мое лицо. Сладкое, как черная смородина, как яблоки.

Мы оба замираем, поглощенные моментом. Его сердце стучит так же бешено, как мое? Он наклоняется ближе – или это я?

Неужели мы сейчас…

БАЦ! Кто-то с размаху впечатывает ладонь в дверь прямо за моей головой. Я взвизгиваю, отскакиваю, наступаю Леону на ногу. Он пятится, едва не падает на унитаз, в последний момент упирается руками в стены кабинки.

Глаза у него круглые от ужаса, щеки пылают, румянец расползается и по шее – его застукали! (Ну да, как будто дело только в этом…) И вот он раскорячился над унитазом – ноги согнуты, руки растопырены…

Срабатывает автоматический смыв. Брызги попадают ему на штанину.

– Немедленно откройте! – взвизгивает за дверью чопорный женский голос.

Леон косится на меня, прищурившись и наклонив голову, и будто говорит: «Даже не думай». Но уголки губ у него уже предательски подрагивают.

Я зажимаю рот кулаком, не в силах отвести взгляд. Он грозно хмурится, убеждая не шуметь, но я еле держусь. Леон закусывает зубу и трясется от сдерживаемого хохота.

– Прекрати, – шипит он. – Я же сейчас грохнусь.

О да, того и гляди упадет! И так неловко завис, что плюхнется прямиком в унитаз, а не на него… Сжалившись, я пытаюсь подлезть ему под руку и помочь подняться – но тут мы оба начинаем путаться в конечностях и едва не падаем. Леон теряет равновесие, я бросаюсь его ловить, но он как-то ухитряется устоять на ногах… и со всего маху врезается головой прямо в мой локоть.

Я испускаю сдавленный вопль от прострелившей руку боли – прямо как удар током! – а Леон стонет.

Дама за дверью возмущенно вопит:

– Не знаю, кто там засел, но это же общественное место! Здесь дети! Нельзя тут развратничать! Это просто возмутительно! Как вам не стыдно! Да еще и в туалете!

Чопорная дама снова колотит в дверь, гневно сопя:

– Сейчас же позову охрану! Совсем совесть потеряли! И одежда раскидана!

Моя куртка