Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

них, отвечает, всю жизнь вкалывала, хочу теперь для любимого человека что-то сделать. Вера, а ведь она Сашу не любит, невозможно любить такую мерзость. Это в ней гордость идиотская говорит. Поражение свое признать не хочет. Остается только ждать, когда она одумается.

– А вылечить Сашу?

– Пробовали, – махнула рукой Анна, – все пробовали: и кодирование, и ампулы подшивали, и с того света возвращали. Бесполезно. Вер, ты такая же, как Татьяна, обе считаете, что нужно биться до последнего и так далее. А я убеждена, что если упираешься лбом в стенку, голову задираешь и, где кончается стенка, не видишь, то нечего на нее карабкаться, подпрыгивать и голыми руками пытаться зацепиться. Нужно отвернуться от стенки и идти другим путем. Сколько я с Юрой билась, никому не верила, была свято убеждена – вытащу, верну к нормальной жизни. Ну и вытащила? Стенка. Можно всю жизнь лбом биться, если головы не жалко.

– Но у каждого своя стенка.

– Правильно. Думаешь, я вначале Таню не поддерживала? Не помогала? Напрасный труд. Ты только представь: в одной комнате храпит вдрызг пьяный Саша, под дверью валяется его пьяная жена, старшего мальчика, к счастью, нет, в тюрьму посадили, дочь на панель пошла, инвалид мычит целыми днями и воет. Танька не понимает, но ты. Вера, пойми: их такая жизнь устраивает, и Сашу, и всю его семейку, они на самом деле очень довольны жизнью, не хотят ее менять, а Татьяну – используют!

– Возможно, ты права. Мне очень жаль Татьяну, если бы я могла быть ей полезной…

– Никто ей сейчас не может быть полезен, – перебила Анна. – Должна созреть, как груша. Вот только бы с бочков не подгнила.

– Анна, ты все-таки очень изменилась, циничней стала.

– Да. Ты себе не представляешь, как я изменилась. Еще кофе будешь? Нет? Тогда поехали домой. Отоспишься, отлежишься у меня. Какая красота – завтра можешь спать утром сколько угодно, на работу тебе не надо. Пойдем, Верочка, домой. Дашка сейчас от радости на потолок запрыгнет.

Глава 9

На следующий день Вера слонялась по Анниной квартире и не находила себе применения. Дарья ушла в школу, Кирилла отвели в прогулочную группу. Четкая организация быта, поддерживаемая Галиной Ивановной, от чужого вмешательства только страдала.

Увидев Верино украшение, Галина Ивановна всплеснула руками:

– Такая красавица, а фингал поставили. Скажешь, упала?

– Упала.

– Ну и ладно, хорошо хоть поднялась.

Луиза Ивановна и Ирина деликатно не замечали синяка. Вера посидела немного с Юрой, поговорила о нем с Ириной, посмотрела очередную серию мыльной оперы с Луизой Ивановной, взяла у нее несколько книжек и целый день читала их, лежа на диване. Вернее – держала в руках. Анна звонила несколько раз, справлялась о ее настроении, каждый раз обещала приехать пораньше.

Она вернулась домой после девяти вечера. Вера уже уложила Кирилла и Дашу спать.

– И ты отправляйся на боковую, – сказала она Анне. – Юру проведала? Иди отдыхать, ног, наверное, не чуешь от усталости.

– Все в порядке, мы привычные. Пойдем на кухню, я хочу с тобой поговорить.

Анна обдумала дальнейшую жизнь Веры. Центральным пунктом ее плана было Верино трудоустройство. Анна предложила подруге возглавить отдел центра по связям с общественностью. Зарплата шестьсот долларов плюс представительские плюс премии. Рабочий день не нормирован. Задание номер один – продумать план рекламной кампании центра, узнать цены на радио и телевидении, проанализировать издания, договориться о бартере – они нас рекламируют, мы их бесплатно лечим. Все это можно делать не выходя из дому, пока личико не заживет.

– Разве ты не обожглась, беря на работу подруг? – улыбнулась Вера.

– Ты – совершенно другое. Даже сравнивать нечего. Как ты могла подумать? Да я мечтаю тебя заполучить – внешность, языки иностранные, хорошие манеры – их ни за какие деньги не купишь, породу не спрячешь и не сыграешь. Ты мне нужна исключительно в корыстных целях.

– Спасибо, Нюрочка. Я догадываюсь о твоих «корыстных» целях. Ты меня очень тронула своей заботой. Но я тоже сегодня хорошенько подумала. Конечно, пока я с этим украшением, никуда от вас не денусь. А потом… Потом, Анна, я хочу уйти в монастырь.

– Куда-а? – опешила Анна.

– Не делай таких страшных глаз. Для тебя это странно, а для меня совершенно естественно. Ты в Бога не веришь, тебе трудно меня понять. Аня! Перестань на меня так смотреть! Это произойдет не завтра и даже не через месяц. Анна! Я менее всего хотела тебя напугать, очнись. Пойми! Мне там будет очень хорошо, там мое место, там для меня благодать.

– Благодать! – гаркнула Анна, потом спохватилась и заговорила свистящим шепотом: – Как тебе не стыдно так быстро признать поражение! Монастырь! Монашки! Скопище дармоедов и бездельников! Нормальные люди страдают, борются, создают что-то. А эти! На всем готовом, только молись! Ушли от ответственности и еще нос задирают – они Христовы невесты. На кой черт Христу столько тупых невест?

– Анна, не богохульствуй!

– О! Видишь, о монастыре целый день мечтала, и уже ханжеством от тебя несет, Вера! Ты цены себе не знаешь! Все остальные перед тобой малявки! Шпингалетки! Затюкали тебя Крафты, ой затюкали, попы голову смирением заморочили, и ты ручки сложила.

– Помнишь, ты сама говорила о стенке? Если не можешь взобраться, то развернись и иди в другую сторону. Я так и поступаю. И это моя дорога.

– Знаешь, если на работе кто-то мои слова или распоряжения под себя подстилает, то я бью наотмашь. Я говорю то, что я говорю, – и нечего моими словами жонглировать. Вот ты сидишь, такая благостная, успокоенная. Дурища! Так и хочется тебя по щекам отхлестать!

– Как? И тебе тоже? – рассмеялась Вера.

– Смейся, смейся. Вера, ты ведешь себя как папуаска. И что при этом прикажешь делать?

– Почему папуаска?

– Ты всегда была как бы не от мира сего, в облаках витала. Вот почему. Представь себе папуаса, которого привезли в наш мир, а у него по папуасским обычаям срок подошел уши себе наполовину обрезать. Можешь ты это человеку, хоть и папуасу, позволить?

– Мне льстит сравнение с папуасами, – снова улыбнулась Вера. Но, видя, что Анна не настроена на шутливый лад, стала серьезной. – Я хочу покоя, я всегда о нем мечтала.

– Опять, опять ты не то говоришь. Покой сладостен