Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

Закончив, Кассандра выложила лапки и голову в линию на подоконнике и сказала, что на солнце они подсохнут и станут хрустящими. Тут Иса заметила, что можно было бы оторвать и крылья. Крылья у мухи были красивые, с серебристыми прожилками. Так за несколько часов мы выложили на подоконник тридцать шесть лапок, двенадцать крыльев и шесть голов. Солнце взирало на нашу коллекцию с высоты.

Проголодавшись, мы съели холодную курицу, которую мама оставила в холодильнике. Отключили электричество, но мама еще не вернулась, и мы решили пойти в дом нацистки. Шли в темноте знакомой дорогой, молча размышляя, что у нее возьмем.

И тут увидели мерцающий свет.

Весь район был погружен во мрак, поэтому, увидев электрический свет, мы оторопели. Побежали навстречу голубому сиянию и остановились как громом пораженные. Из окон дома нацистки и правда лился свет. Светились все окна до единого, и даже на лужайке было светло. На траве пыхтел большой агрегат; звук напоминал рокот работающего вхолостую грузового мотора. Земля под ногами тряслась так, что вибрировали кости. Кассандра сказала, что это электрогенератор. Такие есть только у членов городского совета и послов. Мы боялись приближаться, но Иса сказала, что, раз внутри дома горит яркий свет, а снаружи темно, бывшая нацистка нас не увидит, это научный факт. Кроме того, она наверняка нас не слышит, потому что генератор пыхтит очень громко.

Мы подошли вплотную к дому, Кассандра приоткрыла распашные деревянные ставни на окошке, и мы заглянули в комнату. Нацистка сидела у камина и целовалась с мужчиной. Они сидели на медвежьей шкуре, рядом стояли бокалы с вином и удлинитель, из которого торчали провода – два тянулись к одинаковым напольным лампам, один – к стереосистеме, еще один – к электроплитке, где вскипала вода для чая, и еще один – к телевизору, который сейчас не работал. Нацистка опрокинула бокал. Вино пролилось на шкуру и забрызгало ее красивую розовую тапочку. Я не удержалась и прыснула.

Мы повернулись к генератору. Нам даже не пришлось ничего обсуждать: мы одновременно решили, что именно он станет расплатой за мой шрам. Мы вдыхали резкий запах горючего, нажимали на кнопочки и тянули за рычажки. Залепили его отверстия землей и навтыкали в них камни и палки. Нарвали цветов в саду и напихали их в генератор вместе с мелкими камушками и веточками. И постепенно звук генератора изменился. Он засвистел и затрясся, как вскипающий чайник, и мы бросились бежать. Спрятались за машиной на противоположной стороне улицы, и тут раздался громкий хлопок. Свет в доме нацистки замигал, и над генератором заклубилось огромное облако кремово-серого дыма.

Наступила тишина. Я улыбнулась в темноте. Пахло горелым. Из дома нацистки раздавался тихий стук: видимо, они с приятелем искали свечи в ящике стола на ощупь (наверное, на кухне) и ударялись то коленом, то локтем. Мы пробежали два квартала до парка, визжа, подпрыгивая и падая на колени от хохота. «То-то же!» – кричали мы. В парке мы легли на траву и стали смотреть на звезды.

Когда мы с Кассандрой вернулись, мама еще не пришла. Мы зажгли свечи и поужинали хлопьями и газировкой. Сахар ударил нам в голову, и мы отправились в комнату Петроны искать маленький телевизор. Кассандра не понимала, откуда он мог взяться у нашей служанки.

– Знаешь, сколько стоят такие телевизоры, Чула? У одной девочки в школе есть такой, но она очень богатая. Понимаешь? Даже нам он не по карману – а у Петроны откуда деньги?

– Может, она его украла? – Я посветила фонариком под кроватью, но там ничего не было.

Кассандра открыла шкафчик и осветила стопки Петрониной одежды.

– А тебе точно не приснилось?

– Да нет же. Я его видела.

Мы посмотрели везде, но маленького телевизора не нашли. Тут все волнения прошедшего дня дали о себе знать, и мы захотели спать. Кассандра взглянула на часы и сказала, что уже четыре утра.

* * *

Открыв глаза, я услышала, как кто-то грохочет посудой. Я лежала в незнакомой комнате: потолок низкий, теснота. Я приподнялась на локте и прикрыла глаза другой рукой. Дверь ванной была открыта, и свет лился на кафель через потолочное окно. Свет проникал в комнату и сквозь полупрозрачные занавески. Тут я вспомнила, что мы в комнате Петроны. Лежавшая рядом Кассандра застонала и отвернулась к стене, накрыв голову подушкой Петроны, а я встала и вышла.

На кухне было так светло, что я прищурилась. У столешницы стояла мама, а на столешнице – несколько баллонов воды.

– Сколько воды! – воскликнула я. – Где взяла? – Мамины волосы были мокрые – она принимала душ, – а на спине расплылось темное мокрое пятно. – В ванной наверху есть вода? – Мне хотелось помыться.

Мама в недоумении уставилась на меня, и я объяснила:

– Мы уснули в комнате Петроны, потому что… – Тут я поняла, что не могу рассказать ей ни про дом нацистки, ни про Петронин телевизор. – Потому что тебя заждались, – выпалила я. – Мы засиделись допоздна, устали. А когда сильно устанешь…

Мама отвернулась и вытерла лицо.

– Мама?

Она повернулась, нахмурив черные брови.

– Чула, скажи, я хорошая мать?

Я посмотрела сначала в один ее глаз, потом в другой. Ответила «да», и она меня отпустила. Поставила кипятить воду. И вдруг разозлилась. С чего это папа взваливает все на нее? Она всего лишь обычный человек. Чего он от нее ждет? Она в сердцах бросила в воду горсть риса.

Вошла Кассандра, зевнула и тут увидела баллоны с водой.

– Ты воду привезла! Молодец, мама. – Она взяла тарелку, насыпала себе хлопьев и вышла.

Кассандра не заметила мамину сжатую челюсть, ее резкие жесты. Не заметила, как тяжело она вздохнула. Как хлопала дверцами шкафчиков, как грохотала тарелками и приборами.

Мама сверкнула на меня глазами и велела готовиться к школе.

Спорить я не стала. Побежала наверх, чтобы помыться, но в кране воды не было. Я сонно надевала форму и думала, что не осмелюсь спросить, почему у мамы мокрые волосы. А может, наоборот, стоит спросить? Почему она так поздно вернулась домой, где принимала душ, откуда вся вода?

Я зашла в ванную почистить зубы и вздрогнула, взглянув на себя в зеркало. Там была не я, а какая-то другая девочка – на щеке у нее был грязный пластырь, половина лица покрыта воспаленными красными порезами. Я отлепила пластырь, придерживающий марлевую повязку, заглянула под нее и увидела глубокий порез; тот воспалился и стал багряно-фиолетовым. Приклеила пластырь на место. Хорошо бы поменять повязку на