Тибетская книга живых - Марк Вадимович Розин

Под землей в вагоне колыхались тусклые непроницаемые лица. Много потрепанных жизнью, некрасивых, в обвисших куртках, с телефонами или книжками в руках. Были и молодые, с гордыми изысканными чертами, в модной одежде, отгородившиеся от мира наушниками. О чем они думают? Как относятся к убийству Йосефа Адлера? Неизвестно. Что думают об угрозе атомной войны? Не похоже, чтобы кто-то воспринимал это всерьез. Будничная городская жизнь. Впрочем, и о своей смерти люди не думают, хотя она, в отличие от ядерной войны, совершенно неизбежна.

Лев вышел на Чистых прудах и пошел по бульвару. Было около нуля, сыпался мягкий снег. Молодая женщина, явно из провинции, подсела к бородатому уличному художнику, чтобы получить свой шарж. «Зачем ей шарж? Как это ей поможет, когда начнется атомная война? Знает ли она, что вчера был убит Йосеф Адлер – последний донкихот современности?»

«Почему последний? Будут еще». Или уже не будут? Лев понял, что хоронит идею добра. Он поверил Йосефу, поверил, что добро может победить. Выяснилось, что нет, не может. Он думал, что Йосеф Адлер поменяет мир, а Йосеф оказался всего-навсего мечтателем. Кто теперь сможет помешать войне? Лев наблюдал, как появляется тупая и пошлая карикатура на женщину – карикатура на саму идею рисунка, – и мысли его шли по все более мрачному кругу. Йосеф не просто не остановил войну – он вызвал к жизни призрак новой огромной, фатальной для человечества войны. Как это случилось? Почему его благородный порыв привел к катастрофе? Или все это случайное совпадение? Лев чувствовал: нет, не случайное. Причинно-следственная связь была. Прекраснодушная попытка Йосефа не просто провалилась, не только привела к его убийству – она разбудила силы зла. Силы, о которых не в курсе эта помятая жизнью женщина. Но они могут стереть в порошок и ее. А будет ли она об этом печалиться? Плакать? Не надоела ли ей ее жизнь?

Бродить по Москве было тягостно и одновременно успокоительно. Хотелось белого чистого снега, но он быстро превращался в слякоть, которую месили тысячи ног. Хотелось милой европейской архитектуры, и в центре она отчасти была таковой, но все же недостаточно стильная и совсем не милая. Хотелось кафешек, глинтвейна на улице, галдежа хиппи, притулившихся на скамейках. И так оно и было, хотя, может быть, не столь полноводно, как в Амстердаме или Париже. Чем больше Лев бродил, тем больше радовался, что новости никак не подействовали на московскую публику. «Не это ли последний день Помпеи?» Если даже и последний, то пусть Москва проведет его как обычно.

* * *

Аня жила в старом доме в переулках. От почтенной старины в доме осталась лишь скорлупа: все внутренности из него убрали и сделали современные квартиры и студии. В Аниной студии стены были белыми, их украшали сюрреалистические картины, а потолок Аня перекрасила в фиолетовый цвет. Получился космос.

Аня – в белых шортах, бежевой мужской рубашке, в очках (она всегда ходила в очках и отказывалась делать операцию и убирать близорукость) и с колечками в носу сидела по-турецки в огромном бесформенном кресле. Лев притулился напротив на высокой верткой табуретке. Колечки раздражали Льва, но он не мог не признать, что его дочь действительно стильная – ладная, небольшого роста, вся в светлых тонах. Ее подруга оказалась полной противоположностью: крупная, долговязая, нескладная, с яркими рыжими волосами, с дырками в одежде, сквозь которые выпирали локти и коленки, просвечивал живот и свисали гроздья колец, вставленных во всевозможные места. «Хорошо, что у Ани кольца только в носу», – подумал Лев. Подругу звали Зарина. «Может быть, они спят друг с другом?» – спросил себя Лев. Аня отучила его задавать вопросы о ее личной жизни, и он уже привык к тому, что она живет поперек традиций, не собирается выходить замуж, покупать квартиру, рожать ребенка. Аня была «фри» – фри от всего: детей, родителей, недвижимости, пола, страны. Льва в этой всеобъемлющей свободе что-то смущало и даже раздражало, но он не считал возможным это показывать. И понимал, что по современным меркам его дочь – суперуспешный человек. Впрочем, слово «успешный», наверное, противоречит новой повестке молодежи… Ну о’кей, скажем в соответствии с современными веяниями: пробудившийся, просветленный, самоактуализированный человек – успешный по критериям своего поколения.

Лев спросил, как девушки относятся к убийству Йосефа Адлера. Они сказали, что это прискорбное событие, но вряд ли оно как-то всерьез и надолго повлияет на мир. Лев поинтересовался, что они думают об угрозе Юсуфа Хубрака. Девушки показали ему мемы: Юсуф в трусах, похожий на первобытного человека, держит в руке дубинку и грозит глобусу. Мемы были вроде бы забавные, но чувствовалась в них какая-то натужность, неубедительность – как в советских политических карикатурах. Лев поинтересовался их планами на жизнь. Девушки сказали, что сейчас они объединились, чтобы вместе путешествовать по Аргентине… «Объединились? – зацепился Лев за слово. – То есть они все-таки вместе?» Но эта мысль промелькнула и ушла. Гораздо сильнее его почему-то волновало, допускают ли они в принципе, что может начаться ядерная война. Он спросил. Нет, не допускают – «это один из политических нарративов, который не имеет шанса (и права) стать реальностью».

Лев чувствовал себя у Ани и Зарины неуютно. И дело было не в высоком шатком табурете. Просто Льву казалось, что он им мешает. Он принялся прощаться. Сказал, что уезжает в Тибет – на пару месяцев. (Ну не говорить же, что навсегда. И потом, вряд ли это будет действительно навсегда.) Решил под конец пошутить:

– Я как индус. После пятидесяти нужно все бросить и уйти паломником.

Аня покосилась на него, и в ее взгляде Лев прочел неодобрение. Чуть ли не брезгливость. Она смотрела на него как на чудного.

– И как к этому относится мама? – Аня впервые за вечер вспомнила про маму. Они фактически не общались, хотя формально и не были в ссоре.

– Не понимает. Как и ты, – ответил Лев.

Сгустилась неловкая тишина. Он еще раз попытался пошутить:

– Если начнется ядерная война, милости просим к нам в Тибет!

Получилось несмешно. Они обнялись. Лев потоптался, хотел еще что-то сказать, ничего не придумал и с облегчением вышел.

* * *

Мила, как всегда, пришла поздно. На улице подмораживало – у нее раскраснелись щеки.

– Может, вместе в Тибет? – сказал Лев. – Если будет ядерная война, там безопаснее.

– Дурашка моя, – отреагировала Мила, – не читай на