Снежные дни сквозь года - Дарья Трайден

садимся на серый угловой диван в нашей большой комнате, разговариваем и смотрим в экран. Идет тяжело. Мне кажется, что я не нравлюсь терапевтке, что она настроена против меня. Я думаю, что и не заслуживаю того, чтобы нравиться: слишком медленно меняюсь, подтверждаю, что людям далеко до идеала. Некоторым дальше, чем прочим.

Каждый раз перед появлением на экране терапевтки я задерживаю дыхание. Н. переворачивает планшет набок и запускает Google Meet. Я не дышу. На лице застыла приветливая гримаса.

В этот раз все идет совсем плохо. Н. говорит, что люди замечают, какая я злая, и смотрят на меня в ужасе, когда я, распаленная, бросаю упреки, никого вокруг не замечая. Внутри меня поднимается обида. Терапевтка, однако, не вмешивается. Это кажется мне несправедливым. Откуда Н. знать, что думают про меня другие люди? Почему Н. оскорбляет меня, а терапевтка молчит? Я цепляюсь за эту мысль радостно. Она – большой и крепкий щит, который прослужит мне долго. Я смогу прятаться за него еще много раз, когда понадобится сводить счеты. Это ужасная мысль. Ужасная мысль среди других ужасных мыслей. Я не могу ее прогнать, потому что уже плачу.

Н. стучит в дверь спальни. Просит впустить. Поговорить. Вернуться. Я открываю окно и спускаю ноги. Металлический отлив снаружи скрипит и гнется. Вылезти не получается: бедра застревают в проеме. Я поворачиваюсь боком, перекидываю через оконную раму сначала одну ногу, потом другую. Ступни касаются ледяной тротуарной плитки. Я иду по ней вдоль дома, ступаю на влажную морозную землю и быстрыми мелкими шагами двигаюсь к машине. Забираюсь внутрь, блокирую двери и поворачиваю ключ, чтобы включилась печка. Замерзшие ступни держу над полом, чтобы не касаться холодных резиновых ковриков.

Мне кажется, что я бесконечно и непоправимо сломана. Я не могу себе доверять. Я не знаю, что происходит. Возможно, я не могу вынести отношения, не справляюсь с ответственностью и бытовыми обязанностями. Возможно, моя боль не реакция на недопустимые поступки других людей, а нечто, что давно уже существует само по себе и ждет лишь повода, чтобы выплеснуться наружу.

Радио транслирует помехи. Мне хочется, чтобы так звучали все станции. Чтобы все кончилось.

Н. стучит в стекло с водительской стороны. Просит открыть. Вернуться. Поговорить. Я возвращаюсь в дом, мою ноги под теплой водой, и мы продолжаем сессию.

Это повторяется из раза в раз: мы ссоримся, я начинаю рыдать, и Н. приходит ко мне, предлагая заботу, которой я не заслуживаю.

Я приподнимаюсь и сажусь на край кровати. Слезы подступают и просачиваются сами собой, словно бы нечто внутри меня перестало быть человеческим и вместо этого обрело геологическую природу. Н. вкладывает в мою руку крошечный золотой чебурек. У него плоские загадочные бока, и я надкусываю, удивленная, не знающая, чего ожидать. Внутри оказывается кусочек докторской колбасы и тянущаяся, очень теплая моцарелла. Есть этот чебурек удобно, спокойно и вкусно. «Приходи», – бросает Н., выходя, и я следую за ней в зал. На белой с синей росписью тарелочке лежит еще один чебурек. Я наливаю полный стакан кипучей и радостной кока-колы. Слезы выстреливают, как молоко молодой матери. Я смотрю на распахнутую дверцу посудомоечной машины. Небольшой пластиковый отсек для таблетки спрессованного моющего порошка тоже открыт. Я почему-то хочу спрятаться в этом маленьком прямоугольнике и захлопнуть за собой маленькую крышечку. Н. протягивает мне еще один чебурек. Я улыбаюсь и плачу. Чебурек такой же вкусный, как еда, которую готовила мать, когда мы еще жили вместе с отчимом.

Я говорю Н., что, кажется, не могу писать одна и что это меня мучает. Говорю, что забота Н., внимание и время, все те минуты, что мы просидели, тесно обнявшись, были частью моего письма, его условием, не менее важным, чем смартфон и ноутбук, вай-фай и электричество. Это несправедливо по отношению к тебе, подытоживаю я беспомощно. Мне нечего больше предложить, кроме констатации.

Еленино пожизненное одиночество кажется мне подвигом силы. Оно утверждает строгую дисциплину и волю.

Контур

Я начала носить Елену в своем теле – через неотступную память, попытку задним числом разглядеть упущенное. Ее призрачное тело парит рядом, и я временами вхожу в его контур – так вставляют лицо в цветные фотостенды, превращающие тебя в даму с кринолином, викинга или бобра с зефиром «Красный пищевик». Эти отверстия почти всегда не подходят по размеру или общим пропорциям композиции: если голова и входит точь-в-точь, то по сравнению с нарисованным телом она оказывается слишком большой или маленькой.

Это несовпадение – тоже близость.

Медленная работа жизни

Середина декабря, а я думаю о розах. Цветочные магазины начинают публиковать каталоги на весну, и внутри меня просыпается голод, желание обладания и близости. Закрывая глаза, я представляю утра теплых месяцев года, каждое из которых начинается с обхода сада. Мысленно я вкладываю семена во влажные неглубокие ямки, наблюдаю, как из земли пробиваются загнутые крючком ростки, как они выпрямляются, тянутся вверх и в стороны, увеличиваются в размерах, крепнут. Я высаживаю рассаду в открытый грунт и жду ее цветения. Я обнаруживаю тюльпаны, ирисы, анемоны и мускари – и купленные самостоятельно, и подаренные друзьями. Растут лилейники, лилии, дельфиниумы, монарды. Набирают силу розы. Торчат хилые молодые пионы, что зацветают только на третий год. Обходя сад, наклоняясь к каждому растению, осматривая бутоны, стебли и листья, я ощущаю себя хищной любовницей: лепестки, окрашенные в бледно-розовый, лиловатый и песочный, нежные зеленые тела, двигающиеся вслед за ветром, вызывают противоречивые желания. Я хочу срезать их в букеты, чтобы видеть даже тогда, когда ухожу в дом. Я хочу гладить их нетронутыми, в естественной жизненной среде. Я хочу быть бережной, продлевать их жизнь, защищать от вредителей и болезней, усиливать изобильность цветения – и разре́зать, разделить, посмотреть, что внутри, как скреплены лепестки и как выглядит сердцевина.

Я прижимаюсь щекой к распустившейся розе: на ощупь она как женская кожа.

На пионы я смотрю с опаской – их саженцы погибают у меня чаще других. Ни один из кустов пока не достиг трехлетия, так что цветов на них не бывает. Говорят, что пионы неприхотливы, но мне с ними трудно. Я не люблю ждать.

Перед сном я прокручиваю в своей голове вид сада. В этих фантазиях я двигаюсь, как и обычно, направо от двери, вдоль боковой стены дома, до заднего двора и вперед, делая крюк для осмотра клумбы, что разбита у забора. Это путешествие повторяется несколько раз: сначала я вижу сад