Зыбкая почва - Клэр Фуллер

жаль, что вас выселили. Этим занималась Кэролайн. Она настояла, чтобы мы с ней на время уехали. Чтобы попытаться наладить наши отношения, так она выразилась, а сама устроила это выселение в мое отсутствие. Мне следовало прийти к вам сразу, как только я вернулся, все объяснить, но… видите ли, нам пришлось многое выяснить, попробовать что-то изменить. Кэролайн очень злилась. Я никогда не видел ее такой. Я ведь ей обещал… столько раз обещал.

Джини не хотелось слушать, что он обещал своей жене. Но он продолжал говорить:

— Видите ли, Кэролайн узнала. Обо мне и Дот. — Его голос сорвался, когда он произнес это имя, и в человеке, которого Джини всегда ненавидела, она на мгновение увидела страдальца. — Это началось примерно через год после того, как ваш отец умер…

— После того, как вы его убили, — поправила Джини.

— Что ж, — сказал он. — Если хотите, мы можем все обсудить, но история не так проста, как вам внушили. Это было одним из условий, поставленных вашей матерью.

— О чем вы? — вскинулась она.

Не ответив, Роусон отвел глаза, и Джини скомкала конверт. Снаружи донесся звук мотоциклетного мотора.

— Вы и дружков с собой привезли?

Роусон прислушался.

— Это не имеет ко мне никакого отношения.

Джини подошла к двери и заперла ее на засов, предпочитая остаться внутри с Роусоном, чем встретиться с теми, кто снаружи.

— Мы знали, что это неправильно, — сказал он. — Я был женат. Мы столько раз пытались все прекратить. И я обещал Кэролайн. Обещал, что это не повторится. Дот тоже страдала, но это было сильнее нас. Я любил ее. — Последние слова он произнес мягче и спокойнее. — Как только у вашей матери появлялась возможность, мы встречались. Если Кэролайн была в отъезде, Дот приходила ко мне. Часто мы просто разговаривали, играли на пианино. Иногда нам удавалось увидеться всего раз в месяц.

Джини хотелось по-детски зажать уши руками. Ее мать с этим человеком. Это не могло быть правдой. Хотя она знала, что это правда, она всегда это чувствовала.

Она отвернулась, не в силах смотреть на него, но продолжала слушать.

— Я любил ее, — повторил он. — И я знаю, что она тоже меня любила. Возможно, отчасти для нее это было способом вырваться из повседневной рутины, отдохнуть от необходимости зарабатывать на жизнь, вести хозяйство и одной, без мужа, заботиться о вас с братом. Но я предпочитаю думать, что в этом было нечто большее. Мы говорили с ней о ферме, о саде, о положении в мире, о коттедже. Я хотел его усовершенствовать, поставить приличную сантехнику, но она боялась, что вы с братом что-то заподозрите. — Он помолчал и добавил: — У вашей матери были твердые убеждения. Интересные мысли. И ей нравилось рассказывать о вас и о Джулиусе. Она очень любила вас обоих.

Джини была невыносима эта дрожь в голосе Роусона, эта нежность, эта скорбь.

— Мы часто говорили о том, сможем ли быть вместе по-настоящему, но… видите ли, у нас с Кэролайн… произошло кое-что, давным-давно, и я не мог так с ней поступить. Не мог оставить ее. А ваша мать говорила, что ее обязанность — заботиться о вас… и о Джулиусе, конечно. Она дала себе такое обещание — и никогда не объясняла почему. Ей очень нравилось, что вы были с ней.

— Это невозможно, — сердито сказала Джини. — Я вам не верю.

Ей вспомнилось обручальное кольцо матери в блюдце на подоконнике, и еще не закончив фразу, Джини уже понимала, что они с Джулиусом узнали обо всем последними.

— Насколько я знаю, Кэролайн — когда она, к сожалению, приходила к вам, — сказала, что у нас дома лежит книга квитанций. На самом деле это была наша с Дот шутка: она ставила свои инициалы напротив даты нашего свидания. Когда она заболела, встречаться нам стало еще сложнее. Я очень о ней беспокоился, но она не позволяла мне помогать. Полагаю, Дот чувствовала себя виноватой из-за того, что не платит за коттедж, потому и предложила мне деньги. Но мне не нужны были деньги. Мне нужна была только она.

У Джини щипало в носу, в ушах громко стучала кровь.

— Я всегда говорил ей, что коттедж принадлежит ей. И вам, конечно. До тех пор, пока он будет нужен вам с Джулиусом. Я предлагал переписать коттедж на нее, но она отказывалась даже слушать. Порой она бывала чертовски упрямой, и ничего ни у кого не брала, если не могла дать что-то взамен. Но я не говорил Кэролайн, что Дот не платит за аренду. Я устроил так, что она увидела эту книгу квитанций и поверила в то, во что хотела верить. А потом, уже после смерти Дот, выяснилось, что за коттедж никогда не платили и что мы по-прежнему любили друг друга. — Закончил он, как будто подавляя рыдания.

Джини прижала руку к сердцу и сказала срывающимся голосом:

— Так значит, из-за чувства вины или еще из-за какой-то ерунды, которой вы, по вашим словам, страдаете… вы и явились, чтобы предложить нам вернуться в коттедж. Так?

— Я хочу загладить вину. Чтобы между нами больше не было недопонимания. Вы с Джулиусом можете вернуться в коттедж, а я… видите ли, я был бы рад иногда приглашать вас обоих к себе, если вы пожелаете прийти. Кэролайн там нет — мы решили пожить отдельно, хотим посмотреть, что из этого выйдет. Дот так часто говорила о вас с братом… — Он сцепил пальцы. — Боюсь, я не слишком удачно выразился. — Внезапно он взглянул Джини в глаза, и некоторое время они смотрели друг на друга, освещенные пламенем свечей. — Что вы думаете об этом?

— Что я думаю? — воскликнула Джини. — Я думаю, вам нужна готовая семья. Теперь, когда от вас ушла жена, а любовница умерла, вам стало немного одиноко. Да?

Роусон отшатнулся.

— Я хочу помочь вам. Вы дети Дот — и Фрэнка, разумеется, — и я просто хочу… иметь какую-то связь с ней. Только и всего.

— Убирайтесь.

Он не пошевелился.

— Убирайтесь!

Она бросила в Роусона скомканный конверт, но тот упал к его ногам, не коснувшись его.

Джини, не спуская глаз с Роусона, бросилась к шкафу, рывком открыла ящик, сунула в него руку. Это резкое движение вывело Роусона из оцепенения, и, словно под порывом ветра, он бросился к двери; пока Джини, склонившись, искала кочергу, он возился с засовом. Джини достала наконец свое оружие, быстро развернулась и выставила его острым концом вперед. Но Роусон уже скрылся в темных зарослях, оставив дверь открытой. Дождь перестал,