Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

во вторые жены. Как сейчас, помню эту стройную, красивую женщину. Ее все любили за мягкий характер и приветливость. Казина, верная памяти мужа, отказала отцу, и он очень оскорбился. Отец попытался ввести Казину в наш дом своей властью и силой, но в дело вмешался младший брат Ержана Нуржан. И вот теперь мстительный отец включил в список солдат и подростка Еркина и Нуржана, которому, должно быть, перевалило за сорок.

Грустный Нуржан пришел к отцу и стал просить пощадить своего племянника:

— Если тебе так хочется послать меня — посылай, — говорил Нуржан. — Но пожалей Еркина, ведь он ровесник твоему Текебаю, еще совсем ребенок! В одну весну родились!..

И слезы текли по его впалым щекам.

Но отец был непреклонен.

— Бумага уже написана, ничего не могу сделать. К тому же никто не дает Еркину шестнадцати лет. Он и за двадцатилетнего сойти может. Он же здоровяк!

Так ни с чем Нуржан и ушел.

В дело вмешалась бабушка.

— Зрачок моих глаз! Грешно поступать несправедливо! — пыталась она уговорить отца. — Освободи Еркина, пожалей его молодость. Побойся слез, которые он прольет.

— Это не твое дело, апа, — коротко сказал отец и вышел из юрты.

Впрочем, если отцу давали взятку, он шел на уступки. Но слезы и уговоры бедных не действовали на него.

Разумеется, беззакония, творимые отцом и его приспешниками, не могли остаться без последствий. Чаша народного терпения переполнялась. Жители окрестных аулов садились на коней и мчались куда-то. Я чаще и чаще слышал имя Амангельды: это к нему ехали джигиты.

Если вам приходилось когда-нибудь бывать в степи, вы должны знать, как собирается степная гроза. С утра небо чистое и ясное; неожиданно откуда-то низко над горизонтом выплывает белое облачко величиной с токым — подстилку под седлом. Облачко темнеет, растет. Словно по его зову в разных местах небосвода появляются другие белесые облака. Они мчатся друг к другу, сгущаются вокруг первой тучки. И очень скоро все небо затягивается сизой тревожной пеленой. Вот налетел порыв ветра, пролились первые косые струи. Еще несколько мгновений, и вдруг разом хлынет на землю поток, прошумит над степью стремительный холодный ливень.

На этот раз такая история случилась с людьми. Еще не был закончен набор джигитов, а по степи пронесся слух, что мужчины окрестных аулов поодиночке и группами покидают свои жилища и собираются, подобно грозовым облакам на небе, вокруг Амангельды Иманова.

Сегодня к нему устремлялись жители одного аула, завтра — другого. Даже от нашего аула в двадцать юрт остался небольшой островок из пяти-шести семей. То же происходило и в других аулах, пустевших с удивительной быстротой.

Такие, как мы, конечно, оставались и, боясь жить в одиночку, примыкали к другим неприютным стоянкам. Вокруг нашего опустевшего аула появились новые жители. Считая зазорной совместную жизнь, они держались поодаль, но все-таки рядом с нами.

А вести становились все тревожнее и тревожнее. Сторонники Амангельды были настроены решительно. Они не хотели умирать на чужой земле. Наотрез отказавшись записываться в солдаты, они шепотом говорили в аулах, что вступили в борьбу с самим русским царем, а пока что задумали расправиться с местными волостными.

В эти грозовые дни особенно тяжело приходилось отцу, хотя внешне он старался ничем не обнаруживать своей тревоги. И все-таки все мы отлично понимали его состояние. Отец в эти дни особенно усердно объезжал своего лучшего саврасого коня по кличке Жылансырт — Змеиная масть. Этот конь и летом был первым в байге и зимой по глубокому снегу мог догнать волка. Нет, не зря отец его держал в путах. Он готовил его на случай беды.

Так и случилось. Однажды на рассвете мы были разбужены громким криком Кайракбая, молодого джигита, служившего у отца вестовым. Вся наша семья поднялась на ноги. В притихшей степи откуда-то со стороны донесся громкий конский топот. Всадники, скрытые густой пылью, приближались с каждой секундой.

Отец бросился к Жылансырту, освободил его от пут и, вскочив в седло, на ходу крикнул матери:

— Мое ружье!

Испуганная мать пустилась в слезы:

— Ойбой, что ты только будешь делать с ним?

Но отец стегнул ее по голове камчой.

Когда она вернулась с ружьем, по ее лицу текла тонкая струйка крови.

На отца было страшно смотреть: лицо его перекосилось от ужаса и злобы.

Конь перебирал ногами. Топот приближался. Отец еще раз крикнул:

— А где патронташ?

И, вооружившись, он мигом скрылся с наших глаз. Не зря отец надеялся на этого коня. Жылансырт был замечательным скакуном. Он полетел стрелой, выпущенной из лука, оставляя за собою пыльное облачко.

Между тем весь наш аул потонул в тучах пыли, поднятой копытами не одного десятка лошадей. Земля гудела от конского топота, слышались громкие возгласы незнакомых людей, кто-то кричал: «Догоняй его! Догоняй!»

В суматохе я совсем забыл про бабушку. Я подумал, что она с матерью спряталась где-нибудь в юрте, но вдруг увидел ее и невольно закричал. Бабушка в глубоком обмороке лежала за юртой. Около нее никого не было.

Я набрал холодной воды в чугунный чайник и стал брызгать бабушке в лицо, пока она не очнулась. Едва сообразив, где она и что с нею, бабушка сказала:

— Где мой единственный?

Я понял, о ком она говорит. Я знал, что у бабушки было много и сыновей, и дочерей, но по-настоящему она любила только своего Абеу и называла его сыном отважного батыра Жаутика. «Что дочки, — говорила она, — дочки не бывают камнем для очага, опорой дома. Сын — вот моя надежда. Пусть лучше в мой лоб вонзится заноза, чем в его пятку!»

— Где мой единственный? — повторяла бабушка сейчас.

Я не знал, догонят ли отца его враги, вернется ли он домой живым, но я не хотел добавить горя ее ослабевшему сердцу и сказал:

— Его не догнали, бабушка, он спасся и скоро вернется к нам!

И как бы в подтверждение моих слов, снова послышался конский топот.

Снова облако пыли двигалось в нашу сторону. Отряд возвращался.

В кочевых аулах знали изречение:

Плохо возвращаться в отчий дом

Дочке, что уже рассталась с домом.

Плохо с прежним встретиться врагом,

Чья жестокость хорошо знакома.

И еще говорили: если буря, которая пронеслась над аулом, опять повернет к нему, — не жди ничего хорошего: она опрокинет юрты, разбросает утварь.

Отряд показался нам возвратившейся бурей.

Повстанцы поняли, что отца им не настигнуть. С каждым мгновением их становилось все больше и больше. Да, отцу удалось ускользнуть из их