Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

лет избил взрослого мужика – тогда и прилипло это прозвище. Какой-то урод приставал к женщине, которая раньше жила на нашей улице. Она была разведенка и снимала подвальную квартирку в доме Ди Винченцо. Однажды вечером Легенда шел из парка и увидел, как тот тип толкнул ее прямо на тротуар. Мама говорила, что, наверное, она возвращалась с одного из своих многочисленных свиданий. В общем, Легенда это видит, спрашивает у дамы, все ли в порядке, а тот парняга отвечает: «Проваливай отсюда, щенок, если не хочешь, чтобы я тебе рыло перекроил». Легенда ему ничего не сказал – просто подошел и ударил в физию. Одним ударом тот мужик лег без сознания, как подкошенный. Проделываешь что-нибудь такое – и становишься легендой.

Легенда вел за собой остальных веснушчатых и рыжих великолепных братьев О’Нил, те закидывали на плечи огромные куски ствола, тащили их по улице, по своей дорожке и во двор. Это было похоже на вторжение дровосеков на нашей лонг-айлендской улице. О’Нилы потом не один год кололи те дрова для камина, и каждую зиму, проходя мимо их дома, оттуда пахло горящим деревом. А есть ли что лучше запаха дровяного дыма зимним вечером? С тех пор, каждый раз улавливая дымный дух из камина О’Нилов, мы говорили: «Опять горит клен Дабровски».

Большинства старых кленов, росших вдоль нашей улицы, теперь уже нет, и не успеешь оглянуться, как не останется ни одного, и это огорчает маму. Вообще, мне кажется, в последнее время она часто бывает грустной – еще до того, как умер Дед. Раньше она все время смеялась, шутила, танцевала, а теперь чаще и чаще как будто уплывает в какое-то тихое место. И бывает, огорчиться может из-за чего-нибудь вроде того, что погибло уже столько кленов.

– От этого сердце просто вдребезги, верно же? – приговаривает она. И по глазам у нее видно, что сердце у нее действительно вдребезги, а когда ты пацан и видишь такой мамин взгляд, от него пугаешься и теряешься. А поэтому смотришь в другую сторону.

* * *

Как-то раз этой осенью мы повернули к нам в квартал, и тут она начала.

– Когда мы только-только купили дом, ты бы видел, как смотрелась округа. Едешь по улице, и вдоль каждого квартала строй больших красивых деревьев, и все листья меняют цвет. Красный, желтый и рыжий. Смотрелось так, будто небо в огне.

Папа говорит:

– Если б мистер Гибсон высадил платаны, как на бульваре Коркорана, сердце твое сегодня вдребезги бы не было.

Кажется, платаны живут лет по пятьсот или что-то в этом роде, а корни тянутся прямо вглубь и не портят тротуаров, и поэтому бабки вроде миссис Ван Уоррен спотыкались, падали, и их надо было срочно везти в больницу с расколотым черепом. В отличие от кленов.

– Посадили в двадцатые, умирают они в семидесятые, как много чего другого, – произносит моя мама. А затем сравнивает со всяким, что, как ей казалось, было классно и красиво, но в 1970-е развалилось. – Подземка, Таймз-сквер, Гранд-Конкорс, да и Рокауэй-Бич. – И дальше у нее слеза бежит по щеке, и мама добавляет: – Мир моего детства исчезает у меня на глазах.

Упоминает все эти места, потому что выросла в Бронксе и ездила на метро от их квартиры у Конкорса на пляж Рокауэй, где познакомилась с папой еще до того, как у них случилось первое настоящее свидание в театре на Таймз-сквер, куда они ходили посмотреть на Фрэнка Синатру[8]. Говорит, ничего из тех мест не выглядит как прежде, и взгляд у нее, когда она это говорит, делается печальный. Папа принимается над ней подтрунивать, распевая песню о Джо Д. Так вот подбодряет – подтрунивая.

– Если тебя подзуживать, ты, может, перестанешь уж так жалеть себя, – говорит он. Иногда действует. А иногда наоборот – от этого только хуже. Сегодня, кажется, на маму действует.

– «Где ты теперь, Джо Ди Маджо? Вся страна с печалью смотрит вслед. Что вам сказать, миссис Робинсон? Резкий Джо ушел, простыл и след»[9].

Они оба любят эту песню, потому что оба любят Джо Ди Маджо и любят «Янки», а ребята, которые эту песню поют, сами родом из Куинза, кто ж не любит героев родного города.

Маму это бодрит, она улыбается отцу, говорит, чтобы перестал ее вышучивать, и они оба смеются. А я сижу на заднем сиденье и слушаю каждое слово, потому что приятно видеть, как они снова смеются вместе. Не помню, когда именно они перестали вместе смеяться, но у них оно случается теперь не так уж часто. Может, поэтому мама все время такая грустная. А может, потому что, как она сама говорит, мир меняется у нее на глазах. И меняются не только места ее молодости, но и мы с Томми.

– Я скучаю по своим малюткам, мамкиным сынкам, – говорит она. – По тем милым ребятишкам, которые больше всего на свете любили сидеть у мамы на коленях. Куда они делись? – иногда спрашивает она меня. Мне хочется сказать ей, что, как и Резкий Джо, эти мамкины сынки ушли, и след простыл. Но я никогда такого не говорю, потому что ей тогда станет только хуже.

Мы ставим машину у дома, выходим на улицу и смотрим на старый наш клен, и папа говорит:

– Ну, за наше дерево можно не беспокоиться, эта штука еще долго не рухнет.

4

Через несколько дней мне возвращают стихотворение про Иисуса с оценкой «А с плюсом». Я так и сел, потому что такие оценки мне перепадают нечасто. Но тут училка говорит, что после уроков мне предстоит зайти к Бычихе. Так мы называем нашу директрису, сестру Питер Маргрет. Мне делается по-настоящему страшно: вдруг сравнивать Иисуса с деревом – грех? Кто его знает. И вот сижу я в кабинете у Бычихи и, конечно, слежу за ней пристально, потому что жду оплеухи: а зачем еще вызывают к директору? Но та вдруг улыбается. Бычиха – и улыбается. Вряд ли я когда-нибудь видел ее зубы, хоть до этого случая, хоть после, и, как и все остальное в ней, вид у них зловещий – они желтые и кривые. Но дальше прямо-таки хлеще. После улыбки она заявляет, что мной гордится. Что и не подозревала, какой я, оказывается, вдумчивый и созвучный Иисусу и его посланию – что бы это ни значило. А потом она добивает меня окончательно:

– В этом году я бы хотела отправить твое стихотворение на Поэтический конкурс Католических дочерей Америки[10], если не