Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

Если я не возражаю? «Черт бы драл, я очень даже возражаю», – вот что мне хочется сказать, но монахине, да еще и Бычихе, такого не скажешь, поэтому я просто пожимаю плечами и бормочу что-то дурацкое типа:

– Ну да, конечно, ладно, наверное.

Тут-то вся эта история и становится дикой. Бычиха отправляет стихотворение, и оно выигрывает конкурс, и нам с родителями надо идти на церемонию награждения в зал ордена «Рыцари Колумба»[11]. Час от часу не легче: мне за это вручают кубок. Кубок за стихотворение! Где такое слыхано? Он в два раза больше любого из моих кубков за бейсбол и баскетбол, и, когда я ставлю его на полку, все остальные награды выглядят такими крошечными и жалкими, что я прячу его в чулан, пока мама его не находит и не водружает эту махину в гостиной на книжный шкаф, чтобы все вокруг и их мамаши могли на него любоваться. Когда к нам на выходные приезжает Городская Бабуля, так мы зовем мать моего отца, ту самую, которая умеет всыпать на орехи, – а приезжает Бабуля каждые пару месяцев, – она видит кубок и начинает гордиться так, что заливается без умолку о том, какой это верный знак: мне прямая дорога в священники.

– Через мой труп, – говорит отец. – Этот парень станет каким-нибудь писателем.

Чтоб вы понимали: делиться этим стихотворением я не собираюсь, даже если оно не такое уж плохое. Не то чтобы так уж мечталось вам его прочитать, но я переживать это унижение по-новой не хочу. Поймите, писать стихи и читать стихи – верный способ получить по башке, уже достаточно того, что мое стихотворение напечатали в церковной брошюре, и ребята из школы начали его читать, потому что, когда на мессе помираешь со скуки, читаешь все подряд, лишь бы время шло, а значит, почти все его и прочитали, потому что в церкви читать больше нечего, кроме этой брошюры. Вы даже представить себе не можете, какого говна я нахлебался. В тот первый понедельник в школе несколько ребят, в основном восьмиклассники, решили, что раз я выиграл поэтический конкурс, значит, я какой-то подлиза, а стало быть, заслуживаю подзатыльника и, чтоб уж наверняка, «синь-сиську» – это когда хватают за сосок и выкручивают. А училка, заметив, что тебя бьют, толкают или «сиськают», просто считает, что вы подрались, и отправляет к Бычихе тебя. А как я уже говорил, если тебя отправили к Бычихе, готовься получить по мозгам, даже если ты только что выиграл конкурс Католических дочерей Америк.

К счастью, большинство пацанов, когда придумывает обидные прозвища, умом не блещет. После публикации стихотворения меня называли и Шекспидором, и Уолтом Елдменом, но ничего не прилипло. Если же прилипнет какое-нибудь дурацкое имя, оно может остаться на всю жизнь, как у моего друга Билли «Шестка» Рейнза. В третьем классе у нас было какое-то идиотское задание, очередные стихи, и учительница спросила, знаем ли мы какие-нибудь. Билли поднял руку и сказал:

– Я сверчок, скок-поскок на шесток.

Мне это таким уж корявым не показалось, особенно для третьеклассника, но весь класс заржал, и с тех пор Билли зовут Шестком Рейнзом. Раньше он из-за этого ревел, а теперь вроде смирился. А что ему остается, так?

Короче, мне везет. После своего дурацкого стишка никакой пожизненной кличкой я не обзавелся. Зато огреб себе отбитые ноги, одну «синь-сиську» и бабулю, которая уже записала меня в священники.

5

Что-то с мамой происходит. Как в воду опущенная чуть ли не каждый день. Есть обычная грусть, которая накрывает, когда она вспоминает детство и всякое такое, что теперь не то, что раньше, но этим летом вроде как по-другому, и началось оно еще до смерти Деда. Отец говорит, что волноваться не о чем, это просто в ней ирландское.

– Нет у нас таланта к счастью, – говорит он.

Наверное, впервые я заметил ее грусть несколько лет назад, когда перебрался из комнаты, которая у нас с Томми была общая, потому что он стал подростком, и ему понадобилось свое пространство.

Наши старые игрушки, книги и плюшевые звери всё так же лежали на полках комода с тех времен, когда мы были совсем малявками, и мама спрашивала, что́ мы хотим отдать бедным, а что́ ей упаковать «на память». Стоя на стуле, она потянулась к верхней полке, чтобы снять оттуда мягкие игрушки, и вдруг ни с того ни с сего разревелась. Мы с Томми не знали, что сказать, и не сказали ничего. Просто уставились в пол и надеялись, что она перестанет, но она не переставала. Так и стояла на стуле, сжимая в руках плюшевого медвежонка, которого мы называли Бальбоа, и ревела. А потом, наревевшись, заговорила.

– Я не понимаю, куда делись все эти годы.

Мы с Томми снова ничего не сказали. Тогда она слезла со стула, села рядом со мной на кровать и протянула мне Бальбоа.

– Помнишь, когда он у тебя появился? – спросила она.

Я покачал головой, и от этого она опять разревелась. Рассказала, что мы были на пасхальном обеде у Городской Бабули, и Томми швырнул меня через всю комнату, я ударился головой о край стола, и пришлось ехать в больницу зашивать, поэтому у меня и остался этот шрам над правым глазом.

– Ты правда этого не помнишь?

– Нет, – говорю.

– А ты? – спрашивает она у Томми.

– Ну может, – говорит Томми, но взгляда не поднимает.

– Мы с Бабулей бегом несли тебя вниз к машине, и она очень хотела везти тебя через весь город в больницу на углу Флауэр и Пятой авеню, а не в Сент-Клэр, которая была всего в нескольких кварталах, потому что бабушка работала в той, которая на углу Флауэр и Пятой, и мы всю дорогу через Центральный парк цапались, потому что ты истекал кровью у меня на руках и заливал заднее сиденье, а бабушка всё повторяла, чтоб я не волновалась, это всего-то немножко крови. Ты и этого не помнишь?

– Нет, – повторяю я.

Но я слышал эту историю тысячу раз, потому что каждую Пасху мы ездим в город на мессу в церковь Святого Креста на Сорок второй улице, где отец и его брат в детстве служили алтарниками, потом идем на Десятую авеню, где отец вырос, и они с его матерью рассказывают нам все подряд старые байки про то, как сидели на крыльцах и в какие передряги они с братом попадали, и экая жалость, что теперь наш район такой опасный – все эти новоприехавшие выскочки-ирландцы, теперь детям нельзя всю ночь просиживать на крыльце, приходится