Путем Ирбиса - Наталья Александровна Веселова

– Нет, не могу. Сколько ни пытаюсь – не получается…

– Ничего, в следующий раз…

– Какой еще следующий раз?! Ты хочешь сказать, что теперь будешь бесконечно рваться на юг? Так же, как раньше – к вершине?!

– Не получилось через восток – пойду через запад… Там может быть прохладней.

– Опять ничего не выйдет. Только обгоришь понапрасну.

– Соня, ты не понимаешь. Сейчас у меня ничего не получилось, потому что посылка была не от Ниночки. Я, когда ел тот пирог, сразу почувствовал чужую руку. Нет, все прекрасно, вдохновляюще, как всегда, – но не она посылала, а кто-то чужой. А ты ничего… странного не ощутила?

– Пожалуй. Но я сразу отмела эту мысль, потому что кто, кроме нее?

– Ну, может, она не смогла – скажем, заболела или уехала – и попросила кого-то… Но что гадать! В другой раз сама отправит – вот увидишь – это будет совсем другой вкус. И тогда уж я…

– Пожалуйста, не надо… Давай лучше поговорим о Ниночке. Помнишь, какая она у нас красавица? Волосы темно-пепельные, а глаза – ярко голубые. И личико такое точеное, белое, как сметана, и фигурка – загляденье. Когда мы вместе шли по улице, то я все время замечала, как мужчины и парни оборачиваются ей вслед…

– Почему же ты тогда всю жизнь уверяла ее, что она дурнушка?

– Да это, чтобы она выросла скромной! Чтобы не вздумала наряжаться и вести себя, как вертихвостка! Чтобы не растратила свою красоту на недостойных мужчин, а берегла ее для единственного! Чтобы не держалась так нагло и уверенно, как это делают те, которые считают себя красотками!

– Она и сберегла себя для единственного. Который разбил ей сердце и сломал жизнь.

– Но не в моих силах было это предвидеть, Сергей! Я хотела, как лучше. Разве я могла предположить, что со своей красотой Нина выберет самого неподходящего мужчину! Я верила, что она пойдет моим путем не только в профессии, но и во всем, – а я-то ведь сделала хороший выбор и была с тобой счастлива в браке…

– Да. Это так. Но только у каждого свой отдельный путь.

– А правда, хорошо было бы взять ребенка за руку, провести по жизни широким хорошим путем, подальше от всех этих обрывов и пропастей, – и не беспокоиться за него? Но, к сожалению…

– К счастью. К счастью, нельзя его взять и провести.

– Да ну тебя… Смотри-ка, а кот навострил уши! Будто прислушивается к чему-то…

– К отдаленным шагам, например. К тем, которые мы еще не можем слышать, а он – может. И вообще весь какой-то встревоженный…

– Глядя на него, я начинаю надеяться.

* * *

Большая добрая Лена умерла в их палате первая.

– Завтра буду на выписку проситься, – как всегда, легонько задыхаясь, заявила она накануне. – Одышка – это у меня из-за веса, сколько себя помню, верней, после родов, с тех пор, как разнесло. Но врачам же не докажешь. А у меня мать одна в квартире сидит, на волонтеров покинутая… Хватит мне уже тут жариться – дома батарею проклятую хоть отключить можно, завтра так и скажу нашему чуреку… – имелся в виду чем-то напоминавший крепкого низкорослого степного коня их лечащий врач из бывшей союзной республики, где жара никого не пугает.

Лена в очередной раз вытерла мокрый лоб пухлой пястью, за безымянный палец которой было больно – так глубоко врезалось в него широкое обручальное кольцо, – и с облегчением принявшего окончательное решение человека откинулась на подушку. Но наутро раскосые глаза степняка, лечившего своих больных исключительно «по клеточкам», – то есть, попросту зачеркивая на листе в соответствующих графах заранее и не им напечатанные назначения, – даже под бесцветными очками, придававшими сходство с марсианами всему лечащему персоналу, выразительно полезли на лоб.

– Ваш сатурация, – с медицинскими терминами, относившимися к модной болезни, доктор был очень даже в ладу, в отличие от русской грамматики, – сегодня очень низкий. Только восемьдесят восемь. Я сейчас приглашу к вам заведующий, – растерянно сообщил он удивленной пациентке.

– Вот дурак, – тихо удивилась Лена ему в спину. – Мне сегодня гораздо лучше, и температуры почти нет. Там, наверное, девяносто восемь. Девятку с восьмеркой перепутал. Чурек он и есть чурек. И хорошо, что заведующий сейчас придет. Его-то я и заставлю меня выписать.

Но никто из болящих не поддержал бодрых прогнозов соседки – наоборот, повисла недоверчивая страшноватая тишина. Дальше все происходило быстро и жутко: тонконогий, угловато вышагивающий в бело-черном скафандре, убийственно похожий на аиста, добывающего у себя под ногами лягушку, завотделением лично измерил Лене содержание кислорода в крови, ничего не сказал и неприметно кивнул медсестре. Та открыла дверь, в свою очередь, тоже кивнула кому-то – и в палату немедленно въехала высокая дребезжащая каталка. На Ленины изумленные возражения слаженно работавшие медики внимания не обращали, будто посторонним назойливым шумом были вполне искренние уверения в том, что она, определенно, почти выздоровела; ей только бросили на ходу: «Ложитесь в одной рубашке»… Она так и уехала, все силясь приподняться на жестком гнутом ложе, – недоумевающая, глупо-покорная бледная туша в промокшей рубашке в синий цветочек… Уже вечером за нехитрыми пожитками пришла санитарка – и странно осиротевшие обитательницы палаты, присмирев, наблюдали, как бесцеремонно и небрежно бросает она в рыжий клеенчатый мешок все подряд – тапочки вперемешку с зубной щеткой и расческой, растрепанную книгу поверх стакана с брякающей ложечкой; как, скомкав, запихивает халат, сует дорогой смартфон и беспроводные наушники… Боясь поинтересоваться, куда забирают имущество отбывшей, каждая убеждала себя, что просто это привычно, с легким скифским варварством освобождают дефицитное койко-место, а Лену, когда переведут из реанимации, положат в другую палату… Они бы так и верили в это изо всех сил до конца собственных дней, если б одна из них, не выдержав пытку очевидностью, не решилась с заковыристой простотой спросить хмурую санитарку:

– И куда теперь ее вещи?

Решив, на что и был расчет, что вопрошавшей все уже откуда-то известно, та сухо проговорилась:

– В дезинфекцию, потом родственникам отдадут.