Путем Ирбиса - Наталья Александровна Веселова

Воцарилось мучительное молчание – только три бокастых кислородных концентратора, весело булькая и разве что не подпрыгивая, выдували в тонкие трубки прохладный газ последней надежды.

* * *

– Коты в этом никогда не ошибаются. Помнишь, в Петербурге он всегда знал, когда Ниночка где-то на подходе к дому, – за четверть часа начинал дежурить в прихожей! Как собака… Кстати, здесь я никогда не видела ни одной собаки. Разве не странно?

– Им тут нечего делать. Их работа – защищать хозяев и их дома, а здесь – от кого нас защищать? Хотя, пожалуй, хорошо, что у нас никогда не было собаки, – вдруг мы бы скучали по ней?

– Не знаю. Никогда их не любила. А в нашем доме без них и подавно хорошо – и тогда было, и сейчас. Нам довольно кота, правда? Что, Сережа, не стесняешься теперь брать его на колени?

– Нет. Я ему очень благодарен. Он словно связывает нас с Ниной. Особенно теперь, когда кажется, что она уже где-то близко. Вот появится – и будет все точно так же, как тогда: мы с тобой, наша дочка, этот кот… Даже твоя чашка с золотой каемкой.

– Кстати, чашка… Она ведь никогда не была полностью золотой внутри? Только ободок? Я ничего не путаю?

– Да, конечно, такой широкий, я прекрасно помню… Почему ты спрашиваешь?

– Так просто… Нет, Сереженька, так же не будет – и к лучшему. Я как подумаю, что слишком уж наша дочка настрадалась… Ведь она его… этого… столько лет любила… Наверно, и сейчас любит. Только его одного – других и видеть никогда не желала. Почему?! Мы ее с такими женихами знакомили! А он обращался с ней хуже, чем с собакой, бросал на много лет, женился на другой, разводился, вновь с ней заигрывал, а потом опять оскорблял по-всякому… А Нина все равно его ждала и каждый раз к нему возвращалась, – на первый же свист бежала, именно как собака. Еще и годами содержала, когда он работать отказывался. Даже в дом к нам, родителям, его привести стыдилась, но себя так переломить и не смогла, силы воли не хватило. Может, болезнь у нее такая?

– Я и сам часто задавался этим вопросом. Но теперь, здесь, перестал. К чему? Есть загадки, которые нам разгадать не дано. Вернее, их просто не положено разгадывать тем, кому они не предназначены. Ну, а Ниночка, я уверен, рано или поздно раскроет эту тайну.

– Но я – мать, и имею право задумываться, почему так поступили с моим ребенком!

– Да брось, Соня. Какие у нас теперь права… Сидим здесь, на северном склоне, – и слава Богу, что хоть у самого подножья прилепились. Могло быть много хуже, сама знаешь.

– То-то ты все рвешься то вверх, то на юг.

– Да. Неугомонный я тебе достался. Но ты ведь знала, за кого выходила…

– Нет. Все сорок шесть лет я каждый день открывала в тебе что-то новое. Неизменным с самого начала оставалось только одно – твоя вопиющая небрежность. Неужели трудно было, например, застегиваться на нужные пуговицы? Помнишь, мы с Ниной ехали в гости, и на эскалаторе по пути наверх ты застегивал куртку наугад и как попало, при этом размахивая свободной рукой и с выражением декламируя Каррансу, – неудивительно, что промахнулся даже не на одну, а на две пуговицы… Потому мы и задержались, выйдя за стеклянные двери, – ведь не могла же я допустить, чтобы ты так и пошел по улице… И, главное, я тебя почти успела перезастегнуть!

– Да, а Нина уже сбежала по ступенькам на асфальт и раздраженно звала нас снизу – давайте скорей, что вы там застряли, мы же опаздываем…

– Я, представь себе, даже помню, что ты тогда цитировал из этого колумбийца: «Все хорошо. И росный луг, и эти / восторженные ветви на ветру. / Все превосходно. Праздник поутру / проснувшейся природы. Свет и ветер…». Тогда я, конечно, не знала, что слушаю пророчество, но все-таки…

– Да. Он словно знал, где мы поселимся, чтобы его вспоминать, а я как специально выбрал именно это стихотворение… Что с тобой?

– Вот теперь я слышу. Почти отчетливо… Совсем, как кот! Ну, прислушайся же!

– Да. Теперь нет сомнений. Хотя я еще и не слышу ничего, но мать и кот – это уже кое-что.

– Смотри, он точно собрался встречать, как тогда! Позови его!

– Сейчас… Я от волнения забыл, как его зовут… Что-то горное… Какие-то снежные вершины…

* * *

Нет, ну, не может же быть… Вот так – раз и все, считай, на ровном месте… Кашель – не такой уж и сильный, температура… Подумаешь! Ведь, считай, жизнь только началась, и ничего толком еще так и не получилось. После бегства из детсада – металась, металась по всяким конторам – то кружок кройки и шитья для взрослых вела, то в типографии верстальщицей после каких-то невнятных курсов, то… И вот лишь полгода назад прилепилась к одному по-хорошему здоровому коллективу – наплевать, что фирма черепицу продает, а Нина накладные сверяет, зато называется уважительно – менеджером, а, главное – атмосфера теплая, люди душевные, работа как второй дом… Вот и сейчас в соцсетях уже почти родные климактерические девчонки не забывают посылать улыбчивых котиков и пишут наперебой: «Крепись!»; «Верь в себя!»; «Настройся на выздоровление!»; «У тебя получится!»; «Держим кулачки!»…

Словом, где-то вдалеке забрезжил над жизнью бледный рассвет, и пожалуйста – утром, как гром среди ясного неба:

– Сатурация критически снижается. Вы не волнуйтесь… Вам нужна более основательная кислородная поддержка. Надеюсь, что неинвазивная, обойдемся маской. Пока…

Да нет, зачем себя обманывать, никакого ясного неба давно уж не было, и гром ожидался со дня на день, даже, пожалуй, запоздал… Почему-то все приходил на ум какой-то давний молочный коктейль с тоненькой трубочкой, по которой она счастливо втягивала его в себя – уже не ледяной, густой, отдающий вишневым сиропом… Так теперь тщилась тянуть в легкие кислород – жиденькой ненадежной струйкой – часто, прерывисто, со странным шипением. А ужас, наоборот, шел мощными волнами – высокими, упругими и черными, захлестывал с головой – и тогда хотелось, заломив руки, с первобытным криком выскочить в коридор, хватать там кого