Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд

должны звать сильного, немногословного и надежного человека. Мама хотела Джеймса. Она говорила, что обещала своему отцу назвать сына в честь деда. Мне больше нравилось что-нибудь более современное, например Джейсон или Джаспер. Мы находились в спальне у мамы, когда Кэти предложила новый вариант.

–Давайте назовем его Сэм, – сказала она. – Пожалуйста, мамочка, ну пожа-а-алуйста.

Она произнесла это тем же ноющим тоном, которым обычно клянчит шоколадный батончик или еще что-нибудь. У этого ребенка вообще нет представления об уместности. И вообще, имя Сэм нравилось ей только потому, что так звали старшего брата ее подружки Трейси. Кэти считала, что влюблена в него! В свои семь лет! Представляете?!

–Я придумала, – сказала я. – Почему бы нам не дать ему четыре имени? И он будет Эдвард Джеймс Джаспер Сэм, и мы все будем счастливы.

–Нет! – внезапно отрезала мама. – Не Джеймс!

–Но я думала… ты же говорила, что обещала… – начала было я, но потом увидела ее лицо и замолчала на полуслове. Похоже, я попала в больное место, хоть и не поняла почему.

Тут в комнату вошел папа, он принес маме чай.

–Обсуждаете имя? – спросил он. – В общем, я уже принял решение. Я его отец, и последнее слово за мной. Мы назовем его Бенедикт. Я проверил. Это значит «благословленный».

Я заметила, что он посмотрел на маму, но она отвернулась.

«Бенедикт», – прокрутила я в голове, и мне понравилось.

–Бенедикт, а дальше? – спросила я. – Какое у него будет второе имя?

–Просто Бенедикт, – ответил папа. – Не думаю, что ему нужно второе имя.

Он сделал паузу, но мама молчала.

–В общем, решено, – сказал папа и вынес из комнаты пустой поднос.

Я была в школе, когда мама и папа принесли Бена домой. Как только я открыла входную дверь, сразу почувствовала, что случилось что-то восхитительное. Иногда мне кажется, что у меня есть особая сила и из меня могла бы получиться крутая ведьма, медиум, экстрасенс или типа того. Но мне, конечно, и в голову не придет действительно заняться чем-нибудь таким. Я слишком рассудительна. Да и неизвестно еще, какими ужасами подобные вещи могут в конце концов обернуться. На самом деле я, скорее всего, среагировала на запах. В воздухе витал едва уловимый аромат младенца, пахло тальком и молоком, дети пахнут так только в первые месяцы жизни. Меня накрыла волна восторга – я швырнула на пол сумку, скинула куртку и помчалась по лестнице вверх.

Мама как раз укладывала малыша спать. Выглядела она намного лучше, чем в последние несколько дней, – тогда она казалась жутко несчастной, была все время недовольна и непрерывно плакала. Меня дико мучила мысль, что мама его вообще не заберет и мой брат останется в больнице навсегда. Я страшно боялась, что она не будет его любить. А если она не будет любить Бена, то, возможно, она и меня перестанет любить. Но когда я увидела в ее взгляде нежность, почувствовала такое облегчение, что начала бегать по комнате и танцевать. Мне казалось, она вернулась – после долгого-предолгого отсутствия.

–Можешь посмотреть на него, Анни, – сказала мама.

Иногда мне кажется, что я любила бы его не так сильно, если бы мама сначала не показала мне его ножки. Она приподняла край одеяльца, и я увидела крошечные пальчики, розовые, как ракушки, и нежные, как лепестки. Он, видимо, почувствовал движение одеяла, потому что пальчики вытянулись и снова сжались. Никогда в жизни я не видела ничего столь прекрасного.

Потом мама прикрыла ножки и отвернула одеяло с другого конца, и я впервые увидела братика. Глаза у него были закрыты, но губы еще шевелились, будто он продолжал есть. Я сразу увидела, что с ним что-то не так. У него была слишком большая голова. Вены на ней сильно выпирали и казались чрезмерно синими. Из-за ушек выглядывали прядки волос, закрученные, как штопор, красивые и шелковистые, просто идеальные. Я протянула руку, чтобы потрогать, и спросила:

–Мам, можно?

–Да, конечно. – Она улыбалась, но так неуверенно, что казалось, будто вот-вот заплачет. Мама наклонилась, подняла с пола пустышку и вышла с ней в ванную, а я осталась с Беном одна.

Мне было всего двенадцать, я была близорукой и с прыщавым лицом, но я знала, что такое любовь. И в тот момент я полюбила Бена.

–Мне все равно, что там у тебя за инвалидность, – сообщила я ему. – Я тебя люблю. И буду любить всегда. Я буду тебя защищать, буду присматривать за тобой. А если кто-то захочет причинить тебе зло, он сначала будет иметь дело со мной.

Я склонилась над люлькой и поцеловала братика. Ощущения были такие, словно я поцеловала розовый бутон. Малыш немного шевельнулся, и я почувствовала, что он меня услышал. Да, глупо. Вряд ли он что-то понимал и знал, кто я. В этом возрасте он, скорее всего, вообще ничего не воспринимал. У него даже глаза были закрыты. Но у меня появилось ощущение, что он тоже меня любит.

Следующие недели были, кажется, для меня самыми счастливыми. Меня больше не волновало, что обо мне говорят и как ко мне относятся в школе. Там я просто ждала момента, когда закончатся уроки, я приду домой, бегом поднимусь в мамину комнату, возьму на руки Бена и крепко-крепко его обниму. Я почти не замечала, что его голова становится все больше и больше, а тонкая нежная шея остается слишком слабой, чтобы ее держать. У меня были дела поважнее: сменить подгузник и нанести присыпку на его крошечную попу. Мама надо мной смеялась.

–Когда-нибудь ты станешь прекрасной матерью, – однажды заметила она.

Что значит «когда-нибудь»? Я уже ему прекрасная мать! Если не считать грудного вскармливания, чего я, разумеется, никак не могла устроить, в остальном я отлично справлялась. Я переодевала Бена, купала, укачивала, укладывала в коляску и гуляла с ним на улице.

–По-моему, менять грязные подгузники и стирать его одежду тебе не особенно нравится, – с улыбкой констатировала мама.

Но я знала, что, если надо, легко справлюсь и с этим. Иногда мне даже грезилось (да, это плохо, но я ничего не могла поделать), что с мамой и папой что-то случилось и у Бена не осталось никого, кроме меня. Наверное, это было бы не так замечательно. Наверное, мне бы надоело, я бы нервничала, уставала и чувствовала себя одинокой. Все-таки проводить