Совершенство - Винченцо Латронико

прилавками, где продавали спортивные костюмы из ацетатного волокна, банки с домашней гранолой и маленькие кактусы странных форм. Когда вся группа была в сборе, они шли есть яйца с лососем (или спаржей, если был сезон) в кафе, где могли провести и несколько минут, и несколько часов, листая журналы, которые частично уже прочитали онлайн, и комментируя – с яростным негодованием, трудом скрываемым сарказмом, ностальгией и разочарованием – последние новости из Франции или Португалии. Вечером старались посетить все открытия выставок, намеченные на этот день. Все они были подписаны на одну и ту же рассылку, где на каждый день было составлено расписание вернисажей в музеях и галереях с условными обозначениями: будет ли выпивка и на каком языке говорит публика – по‐немецки или по‐английски. Иногда кто‐то из их компании не появлялся, но они знали, что непременно встретят кого‐то еще, кто тоже провел утро на турецком рынке или обедал в тайских забегаловках в парке Пройссен.

Галереи легко было узнать издалека по группкам людей, стоящих на улице в неоновом свете витрин, по пустым бутылкам, наваленным вокруг ящиков с пивом на тротуаре. Они несколько минут двигались зигзагами от одного арт-объекта к другому. Звучали тихие комментарии на греческом или английском: это интересно, а вот то вторично. Планировали, куда отправятся дальше – в независимое арт-пространство над автомойкой во Фридрихсхайне, бывший мебельный на Торштрассе или галерею в подвале на Грефештрассе: открытия выставок в ней пользовались такой популярностью у новоприбывших, что за ней закрепилось легендарное прозвище “Итальянское посольство”. Они прокладывали маршрут через город и отправлялись, не заботясь об опоздавших – те все равно нагонят их в этой или следующей точке.

Среди их друзей были художники и кураторы. Для них эти вечера были профессиональными возможностями, и они перемещались между группками людей, будто мэры, – рассыпаясь в любезностях и пожимая руки. Но остальные не питали особой страсти к современному искусству. Хотя со временем Анна и Том научились говорить о нем и не выглядеть при этом невеждами, они отдавали себе отчет в том, что не понимают его. Они не смогли бы сказать, как оно стало частью их жизни. До переезда они совершенно не интересовались искусством и бывали разве что на ретроспективах Хундертвассера или Мана Рэя. И в Берлине они бы не ходили на все эти выставки в одиночку – если только совсем изредка, чтобы быть в курсе эстетики, которую их клиенты запросят через несколько лет, когда вейпорвейв[24] начнет мигрировать из берлинских галерей на юг. Но это не означало, что их привел туда конформизм, как тех, кто в этой среде работал: они оказались там потому, что искусство было глубинным пульсом их берлинской жизни, ее дыханием. Искусство обеспечивало их информацией о вечеринках и кицах[25], объединяло тех, кто только приехал из Лиссабона, Палермо или Мальме. Галереи были одновременно сценой и культурным центром, и самые утонченные называли их “салонами”. Но на самом деле они больше напоминали салуны – места из вестернов, где новоприбывшие зарабатывают деньги, попадают в неловкие ситуации и демонстрируют, из какого они теста.

Эти паломничества могли тянуться до следующего вечера с перерывами на суши навынос или фалафель, чтобы приглушить голод. От точки к точке группа, разросшаяся за день, редела, становилась компактнее в преддверии ночи. Мало кто из утренних попутчиков оставался к этому моменту, но, как на корабле аргонавтов, от исходной компании что‐то все же сохранялось, будь то манера одеваться или шутка, повторенная столько раз, что она превращалась в понятный только им условный знак. Самые стойкие прикидывали, сколько у них осталось денег и сил, рассылали эсэмэс по своей сети контактов и решали, завалиться ли к кому‐нибудь домой на партию в “Каркассон” или отправиться в “Ренате”, “Хомопатик” или “Сизифос”. Они рассредотачивались, чтобы пройти фейсконтроль, и вновь собирались под колонками или в очереди в туалет. Расходились, искали друг друга всю ночь и каким‐то образом всегда умудрялись снова найтись к утру, уже без тех, кто ушел домой или исчез с найденными прямо там партнерами.

Страдая от солнечного света, который вонзался в глаза, как тысяча иголок, они направлялись куда‐нибудь и пережидали, пока уляжется перевозбуждение. Вяло перебрасывались репликами в метро. Иногда отправлялись в Мауэрпарк, чтобы привести себя в чувство завтраком – уличной едой из ларька; или, если погода позволяла, устраивались на лужайке в Темпельхофе, дремали и пили холодный мате. Они все еще были пьяны и под кайфом, барабанные перепонки продолжали вибрировать от басов. Они пытались вообразить, как выглядят со стороны: онемевшие от улыбки щеки, перепачканная потом и сигаретным пеплом одежда, следы приключений, которые уже начинают стираться из памяти, – рисунок маркером на лице, ожерелье из плюмерии в кармане, полусдувшиеся воздушные шарики с гелием, привязанные к одежде и висящие, как хвост кометы. В этом заманчивом декадентстве они чувствовали себя живыми.

Через несколько часов после полудня поднимались первые порывы тревоги, которой вскоре предстояло разрастись в бурю. Они вспоминали о закрытых по воскресеньям супермаркетах, созвонах с клиентами в понедельник, намеченных на следующую неделю дедлайнах. Прощались, не договариваясь о новой встрече. Садились в метро и разъезжались по своим двух- и трехкомнатным квартирам с растениями и деревянными полами, предчувствуя серотониновый спад и предвкушая горячую ванну. Отправляли несколько ни к чему не обязывающих сообщений, чтобы унять чувство вины, возникавшее при воспоминании о неуместной фразе или неловкости. Чаще всего никто не отвечал. Перед сном принимали две таблетки аспирина, и к утру понедельника все – или почти все – проходило; или почти проходило.

Их дружеские связи отличались удивительной легкостью, но было в них и нечто случайное и зыбкое. Анну и Тома приняли с любопытством и открытостью, порой вызывавшими недоверие, потому что казались признаком одиночества, от которого все старались отмахнуться. Они не представляли себе, как попросить у этих друзей помощи в случае беды. Были темы, которые никогда не обсуждались, например деньги. Иногда вдруг отношения прекращались без особых причин. Это нельзя было назвать настоящим разрывом – их не связывало ничего достаточно существенного, чтобы могла возникнуть обида, – скорее тихая ротация, переоценка открывающихся возможностей. Они все так же толкались рядом в очередях на открытиях выставок, но лишь мимоходом здоровались, и было ясно, что такси до бара “Драй” они разделят уже с кем‐то другим.

Время от времени кто‐нибудь пропадал. Чаще зимой. Кому‐то не продлевали договор на жилье, кому‐то предлагали работу на родине, но далеко не у всех была конкретная причина. Кто‐то просто переставал появляться на открытиях, не отвечал на сообщения. Немецкий номер был выключен. Вскоре из обновлений на фейсбуке или слухов все узнавали, что он вернулся в Марсель, Афины,