Совершенство - Винченцо Латронико

Копенгаген. Иногда устраивали настоящие прощальные вечеринки – с арендованной аппаратурой и распродажей растений. Но чаще то, что задумывалось как временный отъезд, растягивалось на долгие месяцы, пока друзья, согласившиеся хранить велосипеды в подвале, не получали по почте контакты человека, который повезет вещи фургоном из Берлина. Мы обязательно вернемся, говорилось в этих письмах, как только найдем квартиру или работу, как только закончится докторантура или зима, как только получится отучить ребенка от груди. Те, кто оставался, отвечали: до скорого, ждем с нетерпением, завидуем, что у вас там тепло, но в глубине души все понимали, что они уже не вернутся.

Это чувство нестабильности проявлялось в постоянном нервном воодушевлении. Каждый уикенд, каждая зима могли стать для кого‐то последними, а для кого‐то первыми. Это чувство наполняло жизнью, пробуждало любопытство и тягу к приключениям и шло рука об руку с ощущением, что этому городу нет конца. И все же их мир был уже не таким необъятным, как в студенческие годы. Людей, с которыми они общались более-менее регулярно, всегда было одновременно не больше десятка, а пограничная зона, состоявшая из знакомых и полузнакомых, была более зыбкой и размытой, чем их университетское окружение много лет назад. Но заметить этого они не могли, потому что их тесный мирок обновлялся с такой скоростью, что создавал иллюзию бесконечности.

Время от времени они решали провести выходные вдвоем. Хотели прийти в себя после череды вечеринок или просто дать себе возможность насладиться обществом друг друга. Утро проводили в постели, листая журналы и проглядывая соцсети. Спускались за бейглами в домашней одежде. Днем могли пойти погулять, но чаще предпочитали остаться дома – дремать, слушать музыку, заниматься сексом. Когда наступал вечер, они осознавали, что больше суток провели наедине друг с другом. Это было приятно.

Дома чисто и убрано. Дедлайны под контролем. Несмотря на полный холодильник, заказывали вьетнамскую еду навынос. Зажигали свечи, перекладывали рисовую лапшу из алюминиевых контейнеров в эмалированные миски. Иногда на экране телефона всплывало приглашение или предложение, и они отвечали, что хотят побыть одни, или не отвечали вовсе. С темной улицы доносились возгласы на турецком или немецком и смех, заглушаемый пластинкой с инструментальным пост-роком; туристы останавливались возле фонарей и в их галогеновом свете рылись в карманах.

В такие моменты казалось, что возможно все. Оглядываясь назад, они понимали, что добились всего, чего хотели. Это было легко, но и трудно тоже. Они знали, что им повезло встретить друг друга так рано, но еще им повезло оказаться предприимчивыми и терпеливыми. Им не казалось, что они от многого отказались. Они были влюблены.

Их окружали плоды этой любви. Горячая вкусная еда, оплаченные счета, дом и работа, которые они хотели, – из этих деталей складывалась их жизнь. В какой‐то мере они сами ее придумали и выстраивали по кирпичику до тех пор, пока она не совпала с их подлинной сущностью, с той свободой, которой у них никогда не было бы, останься они на родине. Они гордились этим. Город за окном пульсировал и манил обещанием, содержание которого они не спешили узнать.

Позже, засыпая, они глубоко вдыхали запах друг друга. Шептали на ухо шутки, какие‐то пустяки или напоминали, что надо сделать завтра, но подлинным содержанием сказанного была молитва – безмолвная и на удивление горькая, чтобы все оставалось ровно таким, как есть. Она всегда исполнялась.

Их любовь крепла с каждым днем. Они были любовниками, спутниками жизни, лучшими друзьями. Те сходства, которые они обнаружили еще в университетские годы, упрочились за время переезда со всеми его приключениями. Они примирились с мелкими изменами или промолчали о них. Благодаря повседневным трудностям научились полагаться друг на друга. Каждую неделю Том звонил родителям Анны; Анна писала письма по‐немецки и за него тоже. У них был общий счет в “Фольксбанке”, но отдельные профили на Нетфликсе, где алгоритм, впрочем, предлагал им одно и то же. Каждый из них мог без колебаний выбрать еду или квартиру, которая понравится им обоим. Они ссорились из‐за ерунды – спора в соцсетях, истекающих сроков подачи документов. По воскресеньям занимались уборкой, слушая старые записи “Евровидения”. Они никогда не сомневались, что состарятся вместе. Сексом занимались редко и кое‐как.

Или они боялись, что это именно так. Наступал вечер пятницы, и они, продрогшие и поддатые, возвращались с новоселья в Веддинге. Или воскресное утро, слишком раннее, чтобы по‐настоящему проснуться, но жаркие лучи уже высоко поднявшегося летнего солнца проникали даже сквозь светонепроницаемые шторы. Момент был самым подходящим – неделя подходила к концу, в воздухе витало молчаливое согласие, – и одному из них было достаточно сделать первый шаг, чтобы второй тоже включился. Анна, не раздеваясь, прижималась лобком к бедрам Тома и придавливала его запястья к матрасу, чтобы он не касался ее холодными руками. Или он проверял, проснулась ли она: проводил по ее спине пальцами, еле касаясь, оттягивал резинку трусиков. Позвоночник выгибался, шея склонялась в сторону.

Том ласкал ее, потом лизал, пока она не кончала, что случалось достаточно часто, чтобы это можно было назвать “достаточно часто”. Иногда он касался ее почти неощутимо, намеренно замедляясь, когда видел, что она раскраснелась. Иногда нежно массировал языком клитор, выжидая момент, чтобы ввести палец, потом второй. Бывало, она просила войти в нее сзади, не двигаться и покусывать ей шею, а она тем временем слегка вращала бедрами и ласкала себя спереди, закрыв глаза. Иногда это происходило на коврике для йоги, иногда в душе. Анна кончала первой или, реже, отказывалась, и тогда он чувствовал, что может не сдерживаться, и кончал через нескольких секунд – в презерватив, на простыни или в лужицу воды у слива в ванне.

Такой порядок довольно быстро установился в их отношениях и всегда их устраивал. Случалось, что одному не хотелось, и другой принимал это, не обижаясь и не чувствуя себя отвергнутым; или, наоборот, одного внезапно накрывало возбуждение посреди рабочего дня, и другой включался в игру, позволяя утащить себя на диван, или делал вид, что предельно сосредоточен, и грозил horny jail[26]. Все могло длиться пять минут или, изредка, полчаса. После этого они сидели, разгоряченные, не отрываясь друг от друга, или шли голыми готовить завтрак, и от них еще пахло сексом, или обнимались в темноте, проваливаясь в сон, и слушали дыхание друг друга в тишине; они были близки и счастливы.

Но этот миг проходил, и безмятежность нарушали мысли. Секс был таким же, как на прошлой неделе, два месяца назад, три года назад. Наверно, если оценивать объективно, все заканчивалось слишком быстро. Можно ли считать их секс заурядным? Анальный секс их