Совершенство - Винченцо Латронико

время, проведенное в соцсетях, определенными часами или установить дневной лимит тоже ни к чему не приводили. Дело было не в скуке и не в неспособности сосредоточиться. Напротив, зачастую именно в самом разгаре творческой работы – во время мозгового штурма для питчинга или разработки нового шаблона верстки – они с радостью ненадолго ныряли в поток картинок. И выходили оттуда заряженными, собранными.

Однако им было стыдно тратить на это слишком много времени. Том слегка повернул монитор, чтобы он не отражался в окнах их общего кабинета. Когда он вставал и шел в туалет или на кухню, Анна переключалась между рабочими столами, не дожидаясь, пока он окажется у нее за спиной. Их внимание могли привлечь квартира, салат из кейла или котенок человека, живущего в двух кварталах или двух континентах отсюда. Они с головой уходили в бессмысленные перепалки между незнакомцами. Погружались в истории людей, с которыми никогда не встретятся в реальной жизни.

Это было как пройтись под кокаином по самому хаотичному уличному рынку в мире. Как стоять перед целой стеной из телевизоров, настроенных на разные каналы, и переключаться между ними. Как войти в телепатическую связь с мыслями болельщиков на переполненном стадионе. Это было нечто совершенно новое и потому ни на что не похожее.

Ощущения, которые они испытывали, тоже были новыми, и поэтому у них не было общепринятых названий. Чтобы их обозначить, приходилось заимствовать слова из других сфер, которые казались хоть как‐то сопоставимыми, но все равно не вполне подходили для описания внутреннего ландшафта, искореженного двадцатью годами интернета.

Они стыдились зависимости от соцсетей, хотя в действительности просто не могли адаптировать свой образ мышления к изменившимся обстоятельствам. Они по‐прежнему мыслили в категориях “основное занятие (работа)” и “уйма поводов отвлечься”, но, если взглянуть на их день – на эти метания между экранами, между окнами браузера, – он выглядел бы как единый однородный поток. Само понятие отвлечения предполагало четкую границу между личным и профессиональным, между политическими новостями и вечеринками друзей или явлениями массовой культуры – границу, которая в их повседневной жизни совершенно растворилась. Они переключались с одного на другое, потому что одно и было другим. В соцсетях, как и в программе InDesign, время исчезало.

Эти ощущения не всегда были неприятными. Например, восторг, переполнявший их после публикации особенно удачного поста. Безудержный азарт, заставлявший прерывать работу каждые двадцать секунд, каждую минуту, обновлять страницу и следить за накапливающимися лайками, как за биржевым индексом или счетом на табло. Они испытывали эти чувства каждый день, но не знали, как их назвать. Точно не счетом, потому что здесь никто ничего не выигрывал. Экономическая отдача была лишь самой косвенной. Социологи старшего поколения говорили о нарциссизме, но они говорили только о себе. Популяризаторы нейронаук прибегали к терминам, описывающим зависимость от наркотиков и сахара или депрессию. Анна и Том понимали, что все это упрощение технофобов. Чувствовали, что все не совсем так. Но и не совсем не так.

Когда та женщина отпустила расистский комментарий про СПИД, Анна и Том провели целый день, маниакально отслеживая последствия и забыв о работе, как водитель сбрасывает скорость, чтобы разглядеть аварию, и забывает, куда ехал. Фотографии. Аналитические статьи. Комментарии к аналитическим статьям. Скриншоты постов, удаленных из‐за их поверхностности или стыда авторов. Скриншоты заголовков статей, настолько бездарных, что они даже не заслуживали ссылки. Их все равно гуглили и читали. Но зачем?

Пробираться сквозь моральные джунгли было захватывающе, словно разгадывать непостижимую загадку. Расистская шутка была чудовищной. Потерять работу и репутацию на глазах у миллионов незнакомцев – несправедливо. За последствия своих предрассудков надо платить. Нельзя уподобляться разъяренной толпе. В будущем любой промах будет приводить к позорному столбу. В будущем позорный столб станет настолько обычным делом, что утратит всякий сдерживающий эффект. Все точки зрения были обоснованными, и у каждой находились сторонники. Почему история той женщины их занимала? Занимала как новость или как роман? Потому что они узнавали в ней себя? Потому что узнавали себя в ее обвинителях?

Разговоры плавно перетекали из онлайна в офлайн. Они постили друг другу на стены и тут же обсуждали это вслух, переговариваясь через два монитора. Иногда одновременно смеялись, потому что обоим в лентах попадался один и тот же мем. Их комментарии к событиям дня комментировали друзья, которым они отправляли ссылки на материалы с противоположной точкой зрения. Через пять минут отвечали в треде. Друзья тоже работали с открытыми вкладками. Вихрь врывался и к ним.

По вечерам – в пивоварне на Пауль-Линке-Уфер или в русском бистро в тени Вассертурм – они нередко обнаруживали, что обсуждают события, случившиеся в интернете, то есть в мире, то есть в Калифорнии или Нью-Йорке. Взгляды оставались теми же, но что‐то менялось в самом характере общения. Разногласия, которые в Сети принимали форму саркастических ответов и сабтвитов[32], при личной встрече выглядели уже не такими непримиримыми. Ценностные системы, в комментариях воспринимавшиеся как совершенно несовместимые, за столиком в баре вдруг обнаруживали между собой массу общего. Уже не казались насквозь пропитанными токсичной маскулинностью, евроцентризмом, привилегиями. Спор растворялся в шутке, или кто‐нибудь вызывался заказать еще выпивку для всех. Через день-два все забывалось.

Но скандалы и новости были всего лишь громом и молниями, тогда как красота обрушивалась на них мощным ливнем. На экранах – где и когда угодно – знакомые, старые приятели и незнакомцы со всего света показывали лучшее из своей жизни. Визуальные образы текли без всякой логики, единственное, что их объединяло, – это красота: винтажная одежда и селфи с наложенными фильтрами, заснеженные леса, райские пляжи, светлые уютные квартиры, обложки книг, пирожные, цветы, дикие животные, галактики, выставки современного искусства, ступни. Все это завораживало Анну и Тома. Их страсть к растениям, которой в студенческие годы и в мыслях не было, зародилась, вероятно, именно так, через постоянное созерцание, как великолепно они смотрятся на фотографиях: в эркерах, на стеллажах из фанеры, на паркете “елочкой”. Ярко-зеленые листья тропических растений и бело-фиолетовые крапинки бегоний всплывали в сетке фотографий, как свидетельства какой‐то другой, утонченной и благоустроенной жизни. Анна и Том осознали это лишь задним числом. Однажды растения просто появились, как данность.

Нечто похожее произошло с едой. С чего все началось? Во время учебы она их не слишком волновала. Знали несколько семейных рецептов, питались в основном фастфудом и бутербродами. Вершиной кулинарного мастерства было накормить компанию однокурсников, человек десять, которые собирались по воскресеньям накануне сессий, – минестроне, карри, болоньезе. Это была соленая и калорийная еда, мягкая по консистенции, буровато-красноватая на вид. Подавали ее в разномастных тарелках и мисках из “Икеи”, голубых и фисташковых. Порции были очень щедрыми.

Теперь было неловко вспоминать те