Совершенство - Винченцо Латронико

В одночасье сетевой активизм захватил городские улицы, и они дали ему подхватить себя без всякого сознательного решения. Ими двигала тревога из‐за гуманитарной катастрофы, разумеется, но еще и ощущение, что вокруг происходит что‐то, от чего они не хотят уклоняться: наконец‐то своего рода свидание с историей.

Их почтовые ящики превратились в водоворот сборов и призывов к действию. Их добавляли в общие календари, рассылки, совместные текстовые документы. Анонимные волонтеры выложили в гугл-облако таблицу с немецко-арабским разговорником, где собрали все, что может понадобиться в первую очередь. Анна и Том вызвались его сверстать, но кто‐то уже взял это на себя, и арт-типография напечатала первый тираж, который уже развозили по горячим точкам. Верстка была строгой, удобной для чтения и изящной благодаря шрифту без засечек, асимметричному флагу по центру и широким полям.

Они предложили свой адрес как пункт сбора пожертвований: периодически кто‐то забирал их на фургоне, следовавшем в Темпельхоф. В любое время дня, но особенно с десяти до часу, звонил дверной звонок, и они принимали холщовые сумки с логотипами архитектурных журналов или синие сумки из “Икеи”, набитые старыми флисовыми одеялами, горными ботинками, игрушками и перчатками. Приносили их люди примерно одного с ними возраста, иногда с собакой или коляской на рифленых колесах. Преимущественно американцы, но, на удивление, и немцы тоже. Многие лица они помнили по португальской кофейне на Зонненаллее, по нелегальному диджей-сету в Хазенхайде, по какому‐то вернисажу. Но теперь их взаимодействие казалось более настоящим. Во взглядах сквозило немое признание общей борьбы. Они были частью сообщества, гражданами чего‐то большего, чем англоязычный звездолет, который высадил их в Берлине. Это смутное подозрение отражалось в аналогичном подозрении тех, кто звонил в дверь и приносил пакеты с ношеными свитерами и футболками American Apparel из органического хлопка.

Анна и Том отвечали на письма. Регистрировали вещи в каталоге и перетаскивали их вниз, чтобы волонтерам не пришлось искать парковку. Делились свидетельствами и фотографиями, которые присылали с борта кораблей НКО. Их дни поглощал поток сетевой информации: беженцев в Темпельхофе было восемьсот, три тысячи, шестнадцать тысяч; палаток не хватало; зарядки для смартфонов вызывали короткие замыкания, поэтому постоянно требовались удлинители; еще были нужны подгузники и машины. Клиенты, которым они сообщали о задержках, входили в положение, поддерживали. Когда они написали на фабрику комбучи в Плентервальде, что брошюра задержится на две недели, пришел автоматический ответ: доставки приостановлены, пока фургон нужен в другом месте.

Все подолгу обсуждали, чем именно они могут помочь. Собирались в больших гостиных коммунальных квартир в Грефекице, в группах в фейсбуке, в галереях, садились в кружок и задавали друг другу трудные вопросы, размышляли, какую роль они могут сыграть в этот эпохальный для их города момент. Под “ними” подразумевались графические дизайнеры, специалисты по рекламе, художники, архитекторы, программисты – люди с востребованными и в каком‐то смысле особыми навыками, которые, однако, с трудом поддавались непосредственному применению в сложившихся обстоятельствах. Мало кто говорил на хорошем немецком, на арабском – никто; НКО брали только людей с опытом мореплавания или спасения на воде. Под “ними” не подразумевались, по крайней мере в открытую, те, кого называли экспатами – это слово употреблялось лишь иронически или пренебрежительно. Между тем оно описывало их самих, и в лихорадке бурной деятельности и металихорадке попыток эту деятельность осмыслить никто не формулировал открыто, почему этот термин применим только к одним эмигрантам, но не к другим.

Иногда Анна и Том сами ездили в Темпельхоф. Палатки, первоначально разбитые на травянистом поле между взлетно-посадочными полосами, с наступлением осени перенесли в ангар. Их разделяли пластиковые перегородки, покрытые граффити и рисунками. Стоял непрекращающийся гвалт, пахло сырой одеждой и грязью. Беженцы выглядели изнуренными, сломленными, растерянными. Некоторые возмущались из‐за того, как с ними обращаются; большинство испытывали заторможенную признательность и отодвигали на задний план неудовлетворенность условиями и подозрения, что за этой гуманитарной операцией стоит главным образом потребность в рабочей силе. Взрослые обязаны были посещать Integrationskurs[42] немецкого языка для дальнейшего устройства на работу; дети, вынужденные по большому счету самостоятельно разбираться с травмой из‐за утраты корней и эмиграции, носились стайками по зданию, вопя и затевая потасовки в пыли. Элегантно сверстанные разговорники валялись по углам, сморщенные от сырости: все пользовались переводчиком на телефоне.

Здесь Анне и Тому было труднее чувствовать себя полезными. Они пытались присмотреть за детьми, но не понимали их и, к стыду своему, побаивались. Нужны были переводчики для паспортного стола, но они не настолько хорошо владели немецким. Координаторы волонтеров, выступавшие посредниками между полицией и представителями беженцев, раздражались всякий раз, когда кто‐то просил объяснений по‐английски.

Им с трудом давалось оправдание собственного присутствия. Когда приходила партия пожертвований, они проводили утро, роясь в мешках с обувью и носками, чтобы раздать их стоящим в очереди, но после случая с клопами с этим было покончено. В итоге они записались в смены на кухню и четыре часа в неделю в полдень разливали суп. Возвращались с головной болью и потрескавшимися от холодного ветра губами. Выкладывали фотографию очереди за едой или призыв к новым волонтерам. Отогревая руки о кружку генмайча, следили за ростом лайков и репостов и все равно чувствовали, что делают правильное дело.

Но несмотря на фотографии, толку от них было немного. Они первые это осознавали. Со временем накапливалось все больше признаков того, что с этой историей что‐то неладно. Группа жилищных активистов ежедневно устраивала пикеты, опасаясь, что лагерь беженцев станет первым шагом к новой попытке спекуляции на Темпельхофе. Крупная газета высмеяла проект канадской художницы, активной участницы организационных рассылок: та сняла VR-фильм, чтобы немецкая аудитория могла лучше понять трагический опыт миграции. НКО теперь просили волонтеров не приносить с собой телефоны и видеокамеры, потому что режиссеры и видеохудожники, пытавшиеся снимать лагерь в Темпельхофе, создавали напряжение между беженцами и полицией.

Все чаще Анна и Том задавались вопросом, что они здесь делают – в грязи, лавируя между просьбами на арабском и требованиями на немецком, с окоченевшими ногами, с гулом в ушах, под хмурыми взглядами и полицейских, и профессиональных спасателей. В их кругу это движение было столь всеобщим, что казалось стихийным, и все же теперь они спрашивали себя, не имело ли оно смысл прежде всего для них самих. Конечно, это говорило о том, что их этический порыв в соцсетях был искренним, хотя прежде для него не было практического выхода. Они были вписаны в свое время и место, откликались на события. Но в конечном счете сфера, где они могли бы сделать больше, – это их собственная профессия; впереди ждали другие вызовы, ближние и дальние, и они были к ним готовы. Этот же опыт никуда не