Совершенство - Винченцо Латронико

греки играли в карты, теперь находился флагманский магазин японского бренда кроссовок. В витринах тянулся ряд неразличимых офисов с налетом хипстерства – дизайн-студии, архитектурные бюро, коворкинги, стартапы: у всех шрифт Helvetica вразрядку и столы из “Модулора”. Восхищаясь зданиями в стиле модерн вокруг Мерингдамм или фантастическим обликом комплексов шестидесятых у “Котбуссер Тор”, Анна и Том теперь по вечерам подсчитывали темные окна. Согласно их теории, они означали, что эти квартиры сдают туристам, а следовательно, используют для наживы.

Пока они прогуливались, вокруг разворачивалась вся история их берлинской жизни, вмонтированная в физическое пространство города прочнее, чем в их память. На первом этаже этого углового дома жила Эльвира, за скрипучей решеткой-ставнем, которую они прозвали железным занавесом. Напротив цветочного они встречали боснийца, который иногда снабжал их экстази. Двумя этажами выше борделя какое‐то время жили Энрике и Мигель, приехавшие в Берлин с большим выходным пособием и надеявшиеся задержаться надолго, пока зима не выжила их – когда это было, лет шесть назад? Вот ресторан, где они ели спаржу “а-ля Бисмарк” с Ангелики, которая зарабатывала на жизнь, пересдавая свои три комнаты норвежским студентам-художникам. Они давно ничего о ней не слышали, но подозревали, что кто‐нибудь в итоге донес на нее в Finanzamt.

От воспоминаний становилось тепло на душе, но одновременно и немного не по себе. Долгое время все эти детали давали им ощущение дома – хаотичная мостовая тротуаров, цементные кадки в граффити, тропические растения за стеклами эркеров. Теперь это ощущение пропало, хотя то, что прежде его порождало, осталось тем же. Это было тревожно и неправильно. Чем больше они думали, тем труднее было разобрать, насколько эта перемена вызвана городом, куда более доступным для всех в их двадцать лет, и насколько ими самими, которым уже давно не двадцать.

Пространство перестало быть бесконечным. Парк Темпельхоф по вечерам наводняли бегуны, у которых на спортивных куртках мигали фонарики и оставляли за собой прерывистый след, как на гидролокаторе. Заброшенные участки исчезли. На их месте выросли – нет, скорее материализовались уже готовыми – новые элитные дома. Они были удивительно похожи друг на друга и выдержаны в едином архитектурном стиле с претензией на утонченность. В сетку из шлифованных бетонных балок и колонн были вписаны стеклянные панели. На пяти-шести этажах располагались квартиры с окнами от пола до потолка, некоторые двухуровневые, некоторые с углублением в фасаде под небольшую террасу. В них никогда не было штор, даже на нижних этажах, и сквозь прозрачные стены отчетливо просматривалась жизнь в этих световых кубах. Интерьеры были настолько стерильные и однотипные, что закрадывалось подозрение, будто эти дома построили для серийного заселения. Стальные кухонные острова, стеллажи на рейках с редкими фигурками и вазами. Стеклянные или гнутые деревянные столы, кровати в тканевой или темной кожаной обивке. Абстрактная живопись на стенах и датская акустика. Порой угадывался силуэт мужчины – это всегда были мужчины, – стоящего у кухонной стойки. Одетые в темное, они пили красное вино из бокала на длинной ножке. Их движения были неестественно медленными. Они словно оказались в стеклянной ловушке – пузыре света в городском мраке.

Но если Анна и Том смотрели слишком долго, перспектива переворачивалась, и вдруг их охватывало головокружительное ощущение, что в ловушку попали они сами.

Давно прошедшее

Они попробовали путешествовать.

Это обходилось им почти даром. Стоило опубликовать их квартиру на сайте краткосрочной аренды, как ее бронировали в течение нескольких часов – благодаря лаконичным, светлым фотографиям, снятым с такой тщательностью. Они провели несколько долгих уикендов на Балтике, иногда выбирались на неделю вне сезона в альпийские деревушки или на греческие острова – туда, где сохранились нетронутые пейзажи и была хорошая связь. Они определялись с датами и, как только их квартиру бронировали, принимались планировать побег с нарастающим, почти что лихорадочным воодушевлением. Просматривали сотни фотографий для вдохновения. Заранее изучали ресторанчики и пешеходные маршруты. Они отчетливо представляли себе, чего хотят: праздные дни на природе в лучах солнечного света и всего пять-шесть часов поработать на ноутбуке, уютно устроившись на диване и глядя на высокое небо над голыми пляжами Ostsee[55]. Или долгие послеполуденные часы за неспешными ответами на письма с бокалом вина и бутылкой газированной воды на беленой известью террасе на вершине утеса.

Это было возможно, даже удивительно просто: доход от сдачи туристам квартиры в Берлине покрывал перелет и частично жилье. В этой жизни все было очень просто. Тарелочки с оливками, тарелочки с Matjessalat[56]. Привкус соли на коже. Бескрайняя свобода прямо под рукой, бесконечные возможности для открытий. Они удивлялись, что не додумались до этого раньше.

Непосредственные плоды этой свободы оказались менее однозначными. Когда добавлялись трансферы и прочие непредвиденные расходы, первоначальные расчеты неизменно выходили слишком оптимистичными. Со временем все тоже было не слишком гладко. Сборы вместо одного вечера растягивались на целый день; накопившаяся работа почти не оставляла возможности насладиться выходными; погода вне сезона была ненадежной, как, впрочем, и отзывы на рестораны и вайфай. Чаще всего они возвращались в Берлин усталыми и с просроченными дедлайнами. Дома обнаруживали новые царапины. Доедали продукты, оставленные гостями, убеждая себя, что отказом от еды навынос окупают стоимость такси из Тегеля. Откладывали стирку вещей из чемоданов на следующий день, который растягивался до следующих выходных.

Но по прошествии времени их восприятие этих вылазок сглаживалось, как будто сам акт воспоминания улучшал качество пережитого. Листая свои страницы в соцсетях, они задерживали взгляд на старых фотографиях: ноутбуки на столиках у моря, солнечные блики на бокалах с аперитивом, пока Берлин погребен под снегом, – и что‐то в обаянии этих снимков позволяло им забыть о стрессе, который в то время притаился за границей кадра. Это были фотографии свободной, захватывающей жизни. И вдобавок фотографии, получавшие больше всего лайков: они продолжали собирать их долгие месяцы после публикации. Это наверняка что‐то значило, о чем‐то говорило. Они неизменно приходили к выводу, что нужно снова попробовать. Они были глупы, что недостаточно ценили тот момент, пока проживали его. Задним числом все казалось таким очевидным.

Эти вылазки наводили их на мысли о радикальных переменах. В плане работы им особо нечего было делать за пределами крупного города, но они могли сменить профессию, научиться чему‐то более настоящему. Они представляли себя ветеринарами, едущими на отдаленную конюшню по грунтовой дороге через лес, с собакой на пассажирском сиденье джипа. Или в выложенной белой плиткой мастерской в перестроенном хлеву – пакуют в вощеную бумагу колеса фермерского сыра в пятнах трав и специй, и в воздухе стоит запах сычужного фермента и сена. Конечно, это были фантазии. Они понимали, что в случае переезда все равно