Совершенство - Винченцо Латронико

бы им невыносимым: коробки из‐под пиццы, горы грязного белья, клочья пыли. И все же Анна и Том испытывали небывалое воодушевление. Они не узнавали свое отражение в зеркале, и дело было не в уставших лицах. Фанатичное рвение и затворничество были новым приключением, и, глядя на себя со стороны, они ощущали, что в них тоже проступает что‐то новое. Уже тогда они предчувствовали, что этот период запомнится им навсегда. Они поделили конечный гонорар на количество рабочих дней и каждый вечер вписывали заработанную за день сумму в клеточки на листе, висевшем на кухне. Выключали перегревшиеся компьютеры, пили травяной чай и наблюдали, как растет гонорар – медленно, как любимое растение. Когда‐нибудь, в следующем году, сидя в своей квартире, где воцарится привычный порядок, они будут проектировать будущую студию и с нежностью вспоминать прожитый вместе напряженный период, который сделал все возможным. Этот ретроспективный взгляд они предвкушали больше, чем финальное поступление на счет.

Клиент расторг договор через три месяца из шести, которые предполагались изначально. Не потому, что был недоволен работой – напротив, он был настолько доволен, что совет директоров решил: больше ничего не нужно, можно внедрить все собственными силами. Компенсация за расторжение составила четверть оговоренного гонорара. После нескольких предварительных консультаций с адвокатами из Штеглица, говорившими по‐английски медленно и с раздражением, Анна и Том согласились. Они получили немногим больше их обычного заработка, но расходы в тот период так ощутимо сократились, что можно было назвать это прибылью. Однако они чувствовали, что оно того не стоило. Сняли с холодильника лист с накопленной суммой. Провели два дня за уборкой под бормотание Нетфликса.

Прошла пара недель, прежде чем они нашли новые заказы и к ним вернулось желание работать. К тому времени дополнительный заработок уже растворился и вряд ли дал бы прирост к их обороту в конце года. Так было даже лучше: не хотелось, чтобы что‐то напоминало о том, что могло случиться и не случилось. В их личной истории те дни душевного подъема обладали горьким привкусом так и не случившегося или безуспешного превращения.

Обычно кризисы, с которыми они сталкивались, были совсем недолгими. Ничто не могло поколебать уверенность в том, что они сделали правильный выбор и живут там, где должны. Стоило оглядеться, и любые сомнения рассеивались: они шли по верному пути, потому что все вокруг шли по нему же – кто‐то впереди, кто‐то позади. Это были те же люди, что долгими воскресеньями валялись на траве в Темпельхофе или курили на улице во время читок в книжном “Про КьюЭм”.

Но и их сеть распадалась. Мало-помалу круг друзей сужался. Художники искали стажировки в качестве Quereinsteiger[49], чтобы стать interaction designer, user experience architect, SEO ninja[50]. Кому везло больше, получали ставку в академии и переезжали в Бохум, Вупперталь, Линдау. Другие исчерпывали терпение службы занятости, и, когда заканчивался Hartz IV[51], пускали в ход испанский или французский, чтобы устроиться в клиентскую поддержку какого‐нибудь стартапа. Открывали для себя мир корпоративной стоматологической страховки, накопительных пенсионных планов и решали наверстать годы упущенной карьеры, вкладывая в работу вдвое больше сил. На утренние сообщения с предложением выпить пива на солнышке или покататься на велосипеде отвечали только вечером. Некоторые пользовались льготами новых контрактов, чтобы позволить себе давно откладываемого ребенка. Порой появлялись на открытиях – в самом начале, с безалкогольным пивом в руке, толкая коляску на колесах-вездеходах. Обещали вот-вот устроить ужин. Приучали детей к светской жизни – называли их Отто, Ада или Алекс, чтобы было удобно произносить на любом языке. Но организационные трудности неизменно брали верх, и когда Анна и Том встречали их за пинг-понгом на Арконаплац в компании других пар молодых родителей, все чувствовали со взаимным смущением, что дружба идет на убыль.

Или просто исчезали. Всё ускоряющиеся перемены в городе оборачивались против тех, кто им способствовал. Преодолев тридцатилетний рубеж, их друзья, нередко и те, кто приехал давно, решали вернуться… но куда? Говорили по‐прежнему “back home”, “домой”, но только теперь становилось понятно, что это означало: Берлин не был для них домом.

Нельзя сказать, что они принимали осознанное решение. Вдруг оказывалось, что тщательно выстроенная жизнь может разрушиться в любой момент. Приходило извещение о выселении, и Mieterverein ничего не мог поделать против Eigenbedarf[52]. При внеплановой беременности невозможно было постфактум оформить немецкую медицинскую страховку или требовалась квартира побольше, но цены кусались. Те, на чье имя были оформлены субарендованные квартиры, разводились, отказывались от планов осесть в Париже или Умео и без предупреждения выставляли на улицу арендаторов, годами снимавших у них жилье в Берлине. На просмотрах квартир стояли очереди из баварских семей с пухлыми папками расчетных листков и девелоперов с банковскими счетами, раздутыми от продажи акций.

Как при эпидемии, поражающей членов сообщества без предупреждения, об отъездах сообщали коротко и неловко. Кто‐нибудь спрашивал о Паскуале или Веронике, и ему отвечали, что те уехали. На этом разговор заканчивался, и никто больше не задавал никаких вопросов, как бывает при констатации факта. Анна и Том постепенно оставались одни.

Там, где прежде их принимали как своих, они теперь ощущали себя почти чужаками. Независимые арт-площадки и небольшие галереи их друзей закрывались из‐за непомерных расходов на ярмарки, сливались с транснациональными конгломератами или переезжали в Брюссель, Неаполь или Лейпциг, который уже десять лет считался новым Берлином. На их месте открывали свои заведения недавние выпускники Голдсмитса и Барда[53], и ходила туда совсем другая публика, намного моложе. Они носили устрашающие пальто “Баленсиага” и “Ветман”, и все, казалось, знали друг друга. Некоторые заведения – бар, уставленный цветами, в котором выставлялась одна картина в месяц, маленький театр, ставивший англоязычные тексты о теории философии, – им были попросту непонятны. Очередь на Бергхайн становилась все длиннее, или это их терпение становилось все короче.

По субботам они все чаще не хотели выходить из дома. Блошиные рынки утратили свою аутентичность, их облюбовали торговцы медными подсвечниками, тилландсиями, фермерскими сырами и мылом со всевозможными отдушками. Когда их круг общения распался, современное искусство снова стало казаться неубедительным и чуждым. Они проводили целые вечера, листая рекомендации на Нетфликсе. Искали фильм, о котором читали, но он был доступен только на американском рынке. Включали сериал, но к середине первой серии сюжетная схема становилась слишком предсказуемой и повторяющейся; начинали многообещающий документальный фильм и понимали, что уже его смотрели. В конце концов за отсутствием других вариантов, отправлялись на одну из своих привычных прогулок.

И это тоже не поднимало настроения. Они обнаруживали изменения на знакомых маршрутах. Spätkauf[54] пожилой хорватки превратился в “кондитерскую мануфактуру” с синевато-зеленой вывеской и написанным мелом на грифельной доске инстаграм-аккаунтом. На месте культурного центра, где пожилые