Совершенство - Винченцо Латронико

В здешней атмосфере и правда было что‐то похожее. Обветшавшие дома в стиле либерти пестрели цветами на окнах, появившимися после реконструкции стеклянными и стальными элементами, и напоминали аквариумы; меловые доски перед кофейнями сулили не Nordseefrühstück[61], а паштейш[62], но флэт-уайт делали на овсяном молоке привычного бренда; на летних террасах светились те же ноутбуки с алюминиевым корпусом, только на пивных бутылках красовалась надпись “Сагреш” вместо “Танненцепфле”, и хуже работал вайфай. Галереи и независимые арт-площадки существовали и здесь – разрядка шрифтом Helvetica на витринах, отреставрированный пол, контрастирующий с холодной белизной оштукатуренных стен, – хотя искусство выглядело не таким модным. Сувенирные лавки предлагали азулежу[63] вместо кусков Cтены. Все было другим, как они и хотели; и все же по какой‐то причине все было таким же. Этого они тоже хотели, но все равно им чего‐то не хватало. В Лиссабоне Анна и Том скучали.

Первые дни миновали, и они больше не знали, что делать со всем этим временем. На пляже было холодно, если не заниматься серфингом. Без привычного круга знакомств выставки снова перестали их интересовать. Город был ярким и притягательным, пропитанным историей, из‐за чего прогулки становились однообразными и слишком похожими на туристические, что не вязалось с тем образом самих себя, к которому они стремились. В работе было мало интересного, когда исчез сопутствовавший ей антураж. Еда была дешевле берлинской, но менее разнообразной. Фильмы в кино показывали на португальском, да и сама идея похода в кинотеатр отдавала пораженчеством. Времени стало в избытке, но оно каким‐то образом растрачивалось впустую. Энтузиазм маячил где‐то на полшага впереди и казался недосягаемым.

Они совершали долгие прогулки по склонам между Байрру-Алту, Каштелу и Грасой. В Нижнем городе разглядывали традиционные бакалейные лавки в величественных особняках в стиле либерти. Начинали понимать, как тяжело и дорого подолгу, больше пары дней, жить в гостиничном номере без кухни. Завели несколько новых знакомств – с итальянским галеристом, француженкой-астрологом, группкой программистов и журналистов, несколько лет назад проездом оказавшихся в Берлине и в итоге осевших здесь, – но это были не те встречи, из которых рождается дружба или хотя бы регулярное общение. За первоначальными любезностями – репликой через спинку скамейки на Miradouro[64], просьбой зарядного устройства или штопора – разговор никогда не преодолевал порог поверхностного обмена репликами. Делились подробностями о своем пребывании в городе: два месяца, два года, временно, с возможностью продления, зависит от жилья, работы, климата. Определяли свое положение на шкале от туриста до экспата. Искали в фейсбуке общих берлинских знакомых, но либо таковых не было, либо это оказывались люди, которых они в действительности не знали.

По правде говоря, Анна и Том не прочь были с кем‐нибудь подружиться, договориться о встрече за ужином, на вечеринке, на открытии, но при этом они почувствовали бы себя жалко. Не хотелось слишком явно показывать, что им нужен кто‐то, за кого уцепиться. Как они это делали в первые берлинские годы? Примерно так же. Но благодаря то ли возрасту, то ли чувству глубокой общности тогда было гораздо проще договариваться о встрече с незнакомцами, подразумевая, что они станут друзьями. Теперь вечером они шли в отель и говорили себе: Тьяго был приятным, Адзурра явно под коксом, Джеймс напоминал кого‐то из тех, кого они мельком видели в Нойкельне. Но не обманывались, что эти знакомства перерастут во что‐то большее, что, возможно, и не особенно было им нужно. Что же им было нужно?

Все чаще они обнаруживали себя по вечерам в привычном баре у Жардин‐де-Сан-Педру со стаканом ледяного “Сагреша”, листающими ленту соцсетей, чтобы узнать, что происходит в Берлине.

С воцарением осени в кафе и на площадях среди экспатов разливалось тихое воодушевление. Разговоры на английском стали оживленнее и громче. Приближался веб-саммит, на который съедутся со всего мира – то есть с обоих побережий Соединенных Штатов, из Берлина и Лондона. Отель открывался для публики к саммиту, но принимал гостей уже за пару дней до начала.

Они прибывали поодиночке – с чемоданами достаточно большими, чтобы хватило на полный пакет digital nomads (Анна и Том хорошо его знали, потому что сами разрабатывали промоматериалы): пять, десять или двадцать недель на полупансионе, по тарифу, включавшему ваучеры на такси и расписание аперитивов, flash-talk[65] и курсов mindfulness[66].

В первый день саммита состоялась вечеринка для новых постояльцев, совпавшая с запуском нового сайта и окончанием их контракта. Анна и Том считали само собой разумеющимся, что задержатся еще на несколько недель, однако выяснилось, что после окончания саммита отель полностью занят. Они сказали себе, что в общем‐то это хорошая новость – придется найти место поуютнее. В тот вечер они допоздна засиделись во внутреннем дворике, набитом блокчейн-аналитиками и двадцатилетними стартаперами, репетировавшими на пьяных сверстниках питчи, которые на следующей неделе будут предлагать бизнес-ангелам[67]. Вечеринку спонсировал бренд водки, и все очень быстро напились. Познакомились с кем‐то, знавшим их берлинских арендаторш, которые, по всей видимости, и правда собирались в Лиссабон, но потом перестали отвечать на сообщения. Приняли немного кетамина. Потом оказались в такси с молчаливым ирландским хакером и израильтянкой с розовыми волосами, которая невнятно пыталась убедить их в чем‐то насчет будущего искусственного интеллекта. Ехали на мероприятие, где, если верить фотографии в твиттере, находился известный предприниматель, собирающийся заселить Марс, но в какой‐то момент девушка решила, что фото – это рекламный трюк, и попросила водителя отвезти их на частную вечеринку.

Они вышли у аристократического особняка с видом на океан. Дверь была открыта, в вестибюле теснились люди. Все казались немного – или намного – моложе их. Одни были в деловых костюмах, на фоне которых выделялись пирсинг и татуировки на шее, другие – в обтягивающей, блестящей техно-одежде. Израильтянка локтями прокладывала дорогу, поднимаясь вверх по нескольким пролетам мраморной лестницы, и объясняла – в ответ на их изумленные реплики, – что верхний этаж принадлежит psychedelic evangelist[68], который несколько лет продавал микродозы за криптовалюту и разбогател на росте биткоина. С каждой ступенью музыка становилась громче, но из‐за гулкого пространства и шума толпы невозможно было разобрать мелодию, слышалось лишь что‐то вроде далекого рева. На площадке верхнего этажа было плотнее всего: у распашной двери стояли два охранника и растение в горшке. За дверью виднелся лес голов, то и дело освещаемых стробоскопом; потолки были высокие, с выцветшей зеленой лепниной. У кого‐то был флуоресцентный ирокез. Кто‐то плакал.

После путаного разговора на португальском, заглушаемом электронной музыкой, их спутники поспешно просочились мимо охранников, бросив назад извиняющийся взгляд. Анна и Том вяло попытались пройти, вынудив охранников искать их имена