Совершенство - Винченцо Латронико

конце цепочки до бесконечности повторяющихся событий. Они сидели в скандинавских креслах с чашкой жасминового чая или отвара из фенхеля и думали о том, что на этой неделе уехали еще и Жоау с Эмили. В глубине души они их понимали.

И тогда столь любимые ими образы Берлина теряли четкость, вернее, становились обманчивыми: ясные в своей ограниченности, они скрывали нечто существенное из того опыта, который пытались передать. Вместо них, как при смене перспективы, на первый план выступали воспоминания о студенческих годах, об улицах, которые они знали как свои пять пальцев. Останься они на родине, в это воскресенье поехали бы обедать к кому‐то из родных. Наверно, сейчас пили бы кофе, а на улице еще светило бы солнце. Анне и Тому не надо было говорить об этом вслух, чтобы ощутить, как обоими завладевает тоска. Что они здесь делают? Им нужен был не родной город, а что‐то, что они принимали там как должное. Они не знали, что именно. Чувствовали, что без этого они жили более активной жизнью, но и тратили больше энергии, и порой бывало одновременно захватывающе и утомительно.

Со стороны нетрудно было бы указать на причины этого отчуждения, но, как это ни парадоксально, обнаружить их изнутри не представлялось возможным. В Берлине Анна и Том жили в самом настоящем пузыре – более тесном и замкнутом, чем те, что они создавали в соцсетях. В каком‐то смысле они радикализировались. Говорили на неуклюжем английском с теми, для кого он тоже не был родным. Жили в мире, где никто не отказывался от дорожки кокаина, но никто не работал врачом, кондитером, таксистом или школьным учителем. Перемещались исключительно между квартирами, полными растений, и кофейнями с хорошим вайфаем. Со временем невозможно было не убедиться, что ничего другого не существует.

Будущее виделось туманным. Они не могли представить себе, чтобы оно существенно отличалось от их нынешней, образцово-комфортабельной повседневности, и в итоге оно казалось каким‐то абстрактным и малопривлекательным. Они были воспитаны на образцах социальных преобразований шестидесятых и семидесятых; их деды пережили войну и уцелели в штормах двадцатого века, который теперь будто бы подошел к концу и вылился в безмятежное настоящее, сплошной штиль до самого горизонта. Им бы хотелось быть молодыми в шестьдесят восьмом или выйти на манифестацию в день падения Стены. Прошлым поколениям было куда проще понять, кем быть и к кому примыкать. В то время проблемы были намного серьезнее, но, казалось, найти правильное решение было куда проще. Сегодня предстояло выбирать из множества вариантов, каждый из которых разрастался в чащу развилок, в конце концов исключавших любую возможность радикальных перемен. Самое революционное будущее, которое они могли себе представить, – это гендерное равенство в советах директоров, электромобили и вегетарианство. Анна и Том завидовали не только тем, кто мог бороться за принципиально иной мир, но и тем, кто был способен его вообразить.

В этой ностальгии было немало лицемерия. Миграционный кризис уже несколько лет мелькал в газетных заголовках, хотя долгое время они списывали его со счетов как локальную проблему средиземноморских – уже не своих – стран. В Берлине это их не касалось, разве что в том абстрактном смысле, в каком их касались далекие несправедливости.

Между тем уже летом 2015 года международные издания почти ежедневно публиковали репортажи о кораблекрушениях и бесчеловечных условиях в миграционных лагерях на североафриканском побережье. Инфографики пестрели четырех- и пятизначными цифрами, нарисованными красным маршрутами через Мавританию и Алжир, Судан и Ливию, кружками-пиктограммами с эпицентром в Сирии и Афганистане. На снимках – надувные лодки, накренившиеся в бушующем море, набитые десятками или сотнями людей: на одних спасательные жилеты с болтающимися на ветру лямками, на других – нет. Лагеря для выживших представляли собой палаточные городки или парковки со сборными контейнерами, плавящиеся под солнцем и окруженные спиралью колючей проволоки.

Анна и Том знали, что политика выдворения бесчеловечна и сравнима с ежедневными зверствами на границе Мексики и Техаса. Они осуждали и то и другое, чувствовали себя одинаково обязанными осознавать собственные привилегии и делиться в ленте волнами возмущения. Все друзья, с которыми они об этом говорили, разделяли их мнение. К ежемесячным пожертвованиям они добавили организацию морского спасения и подписали несколько петиций с требованием к Европе сделать больше. Но в отличие от прошлых сражений, в этом они не могли обрести желанную ясность. Стремление к открытым границам уравновешивалось пониманием, что бесконтрольный въезд только распалит ксенофобию в адрес тех, кого Анна и Том называли – с расплывчатостью, в которой смешивались пренебрежение и осознание собственных привилегий, – “неквалифицированными рабочими”. Они не знали, что делать, кроме как возмущаться происходящим. Со временем изображения забитых беженцами резиновых лодок перед серыми военными катерами стали привычной частью их информационного пространства, с такой же устойчивой визуальной кодировкой, как пыльно-желтые фотографии войн на Ближнем Востоке или клубы красного и голубого дыма в репортажах с саммита “Большой восьмерки”.

Все изменила фотография утонувшего мальчика.

Он лежал лицом вниз на кромке прибоя, руки вытянуты вдоль тела. Волны набегали на его голову; вода казалась свинцово-синей на темном песке. На нем были синие шортики и задравшаяся выше пояса красная футболка. С какого‐то ракурса могло показаться, что он спит. Но по Сети разошлись кадры с совсем другими ракурсами. На них он лежал лицом в воде, и неестественность его позы и полная неподвижность только усиливали впечатление. В сжатых кулачках не чувствовалось напряжение мышц. Был крупный план, запечатлевший подошвы его ботинок, но был и общий план, охватывавший более широкий участок берега. Очертания безжизненного тельца располагались ближе к краю кадра, неподалеку стоял мужчина в военной фуражке, грубых ботинках и форменной одежде необъяснимо тех же красно-синих оттенков, что и одежда ребенка. Мужчина стоял спиной, в шаге от того места, где пена волн отражала пасмурное, нефтяного цвета солнце. Он смотрел на утонувшего ребенка и держал в руке телефон, будто собирался сфотографировать. Отстраненность, читавшаяся в его позе, казалась более неестественной, чем положение тела у его ног, выглядевшего как какой‐то брошенный там крошечный предмет, не крупнее прочего мусора, который прибой выносит на берег.

Этот снимок обладал символической силой фотографий, вершащих историю, и с поразительной быстротой распространялся в соцсетях и на главных страницах газет, на телеэкранах и на самовольно расклеенных плакатах во время митингов. Анна и Том чувствовали, что ему суждено стать символом эпохального момента, как человек перед танками или девочка с напалмом. Через несколько дней после публикации снимка немецкое правительство открыло границы для миллиона сирийских беженцев.

Новость о том, что центр временного размещения в Берлине откроется в старом аэропорту Темпельхоф, разнеслась по соцсетям, как сигнал воздушной тревоги, мобилизовав окружение Анны и Тома с такой скоростью, какую еще совсем недавно трудно было себе представить.