Совершенство - Винченцо Латронико

времена. На экранах им открылся мир нюансов, о существовании которых они прежде не подозревали. Темно-зеленый кейл и изумрудная мякоть авокадо эффектно выделялись на тарелках с синим и белым орнаментом или в светло-серых мисках ручной керамики, усыпанных зернами граната и кляксами густого черного уксуса. Матовая поверхность доски из сланца подчеркивала блеск завитков свежего сыра, обрамленных зеленью и виноградинами. Блюда украшали посыпки из семян, росчерки и “жемчужины” соуса. Овощи обжаривали на чугунных сковородках, прокаленных виноградным маслом, которые нельзя было мыть; ризотто томили не в допотопной скороварке, а в алюминиевом сотейнике с толстым дном; для супов и тушеных блюд требовались особые термические условия и фактуры глиняных горшков, чугунных кокотниц. Приготовление при низких температурах раскрывало текстуру и нежность непривычных субпродуктов – диафрагмы, языка. Семена поджаривали, соусы немного взбивали в блендере для кремовости. Кольраби, мускатную тыкву и желтовато-зеленые томаты хейрлум нарезали прозрачными лепестками или крупными кусками на толстых разделочных досках из дерева. Ножи сначала покупали керамические, потом из вьетнамской стали с патиной ржавчины, потом из кованой стали.

Анна и Том отдавали этому внезапно и как бы уже в готовом виде возникшему увлечению немало душевных сил. И немало денег. Тем не менее ими двигал не потребительский инстинкт. Они не хотели щегольнуть определенной маркой посуды и не гнались за роскошными продуктами. Они предпочитали простые ингредиенты, пригодные для приготовления блюд, в которых раскрывались бы их вкусовые особенности – как белая эмаль подчеркивала золотисто-фиолетовые разводы карамелизированной свеклы. Это не был наигранный интерес, подогретый рекламой. Он возник осмотически – из простого наблюдения за теми нюансами, что их окружали. По большому счету это был поиск свободы и удовольствия: прежде всего вкусового, но и тактильного, заключавшегося в неспешной готовке, и визуального – от сервировки.

Это увлечение захватило и их друзей. Они тоже – одновременно с ними, не сговариваясь, – открыли для себя домашнее ферментирование, обожженную на открытом огне цветную капусту, умами. Они взрослели, и постепенно ночи в клубах среди толп туристов и вялость после наркотиков уступали место долгим обедам в летние послеполуденные часы или ужинам при свечах, когда окна подергивались морозными узорами.

Столы из состаренного дерева, накрытые скатертями из небеленого хлопка, были уставлены оловянными или темного стекла подносами, салатами с семенами и фруктами, киноа и чиной, запеченными сезонными корнеплодами, благоухающими имбирем и сумахом. Козьи и овечьи сыры поблескивали под стеклянными колпаками. В глиняных кружках пенился индийский пейл-эль из местных крафтовых пивоварен; на дно бокалов опускался дрожжевой осадок натурального вина. Из толстостенных бело-коричневых фарфоровых чашек поднимался аромат смолотого тут же односортного кофе идеальной степени обжарки.

Каждое блюдо сопровождалось хором комплиментов и технических уточнений или предварялось смущенным рассказом о том, что пошло не так. Обсуждали рынки и пекарни, время приготовления в электрических и газовых духовках. Возвращаясь с ужина у друзей, Анна и Том нередко разбирали каждое блюдо в деталях, но ими двигало не соперничество. Они вместе постигали эту науку. Еда являлась для них одним из пластов культуры, и они обсуждали ее так, как прошлые поколения обсуждали кино, книги или политику. Она помогала им понять самих себя.

Самые удачные сервировки фотографировали, отмечали, выкладывали в соцсети. Снимки пересекали планету, отражаясь от низких орбит или скользя по океанским магистралям, и появлялись на экранах их сверстников в Лионе, Хельсинки, Валенсии – те бегло смотрели, завороженные нюансами. Потом нажимали комбинацию клавиш, вбитую в мышечную память, и возвращались к работе за столиками кафе с хорошим вайфаем, меню дня на грифельной доске и щупальцами алоэ. Яйцо становилось знаменитее папы римского. Смертоносный вирус опустошал Западную Африку. Миллиардер опрокидывал себе на голову ведро льда. Модный бренд эксплуатировал ткачих из Юго-Восточной Азии. Девушка записывала видео каждый раз, когда ей свистели вслед на улице. Полицейские стреляли в двух афроамериканцев. Мужчина снимал первые поцелуи. Пропал самолет, направлявшийся в Пекин. Красивая женщина. Красивый дом, полный растений. Красивый веганский киш. Ребенку нужны деньги на химиотерапию. Время исчезало.

Город жил приливами и отливами. Зимой он обычно опустевал, весной накатывала свежая волна эмигрантов. Открывались новые заведения и галереи, заполнялись до отказа до тех пор, пока не открывались следующие. Анна и Том медленно поднимались по лестнице легализации. Знали немецкий лучше других. Предоставляли адрес для временной Anmeldung[33], давали советы по Künstlersozialkasse[34]. Дарили всем войлочные стельки, которые спасли их от обморожений в первую зиму. После открытия нового аэропорта они могли говорить о Тегеле с обаятельным превосходством ветеранов, вспоминающих первые посадки в Темпельхофе.

Сюда все реже приезжали из Испании, Франции или Италии и все чаще из Баварии и США. Помимо музыкантов и аспиранток теперь попадалось немало тех, кто работал в финансах или технологических компаниях. У них было постоянное место работы или бессрочные договоры со стартапами, живущими по калифорнийскому времени. Они продолжали работать из кафе, как все, но нынешняя вереница светящихся яблок излучала сосредоточенное напряжение, разительно отличавшееся от расслабленной атмосферы прежних лет. В ушах у них были не громоздкие наушники, в которых пульсировал электропоп, а изящные устройства с шумоподавлением. Они раздражались, если кто‐то курил за соседним столиком. Оставляли на онлайн-картах отзывы о кофейнях и дотошно критиковали степень обжарки зерен и скорость загрузки по вайфаю.

Новый дух проявлялся в тысяче мелочей. Множились гурмэ-бургерные. Клопы, прежде терроризировавшие только Соединенные Штаты, захватывали город – эпидемиологическая карта совпадала с плотностью расположения квартир, сдававшихся на короткий срок. В новых заведениях, где барменами работали шотландцы или австралийцы, меню были исключительно на английском. Завсегдатаи со стажем отмечали с негодованием, что никто теперь даже не пытается учить немецкий, но Анне и Тому нравилась эта легкая англоязычная дезориентация. Она давала им ощущение дома.

Их английский не был безупречным, но его хватало. Он сплачивал их сообщество, где спокойно относились к ошибкам и отклонениям от правил, отчего все чувствовали себя свободно. Пока никто не объявлял его своей исключительной собственностью – а лондонцев и американцев было еще слишком мало, – английский оставался общим языком для всех. Они так привыкли к смешению французских, итальянских и польских акцентов, что поначалу ирландский выговор казался им более странным, чем неразборчивое придыхание пьяных испанцев, и понять его было труднее. В компании все мгновенно переключались с родного языка на бесцветный, вылинявший от акцентов английский с вкраплениями немецких слов, которые произносились с легкой калифорнийской растяжкой.

Размывание национальных особенностей не ограничивалось языком. Вскоре после приезда они перестали читать свою национальную прессу, как только стала очевидной ее поверхностность по сравнению с англоязычной. Их интеллектуальный горизонт определялся в основном заголовками “Гардиан” и “Нью-Йорк таймс”, это относилось и к их друзьям грекам, голландцам и бельгийцам. В их мире речи Барака