Совершенство - Винченцо Латронико

Новости и язык порождали своего рода общее идеологическое койне. Все они в той или иной мере причисляли себя к левым. Считали себя феминистами и борцами с социальной несправедливостью, что на практике означало главным образом возмущение отдельными случаями расизма или сексизма, имевшими место в Нью-Йорке. Анна и Том публично отреклись от клиента, отказавшегося осудить сексистскую рекламу. Жертвовали десять долларов в месяц фонду борьбы с дискриминацией ЛГБТК[35], которые превращались в восемь с чем‐то из‐за комиссии калифорнийского платежного сервиса. Как и их друзья, они не могли определиться, восхищаться ли Хиллари Клинтон как женщиной или осуждать за связи с фармацевтической индустрией. Их гражданское участие, разумеется, носило сугубо теоретический характер; на практике они вызывали “Убер” только в снегопад и оставляли чаевые наличными. Тунца не ели.

Поэтому нарастающий приток носителей языка прошел практически незамеченным. Они растворились в общей англоязычности – еще один акцент среди прочих. Не было особого повода придавать значение тому, что всеобщий язык постепенно становится языком одних больше, чем других. Сами американцы нисколько не удивлялись, когда, приехав в далекую столицу, находили уже сложившееся и готовое принять их сообщество людей, обсуждающих на их родном языке политику их же страны. С чего бы им удивляться? Они чувствовали себя как дома. Тоже старались не пользоваться “Убером”. Тоже не могли определиться со своим отношением к Хиллари Клинтон.

Разговоры заполонила своеобразная жилищная одержимость, завезенная ньюйоркцами вместе с постельными клопами. Все искали квартиру получше и договор с более надежными гарантиями или просто интересовались, сколько платят другие и на каких условиях. Еще несколько лет назад это не имело особого значения: тогда приходилось выбирать только между огромными квартирами за 600 евро и крошечными за 250. Приток долларов, на которые в Берлине можно было снять больше квадратных метров, чем в Сан-Франциско квадратных футов, сеял смуту на жилищном рынке города. Каждую неделю приходило несколько писем с вопросом, не освобождает ли кто квартиру или не знает ли о вакантных местах. Отправители были им едва знакомы, а по темам можно было восстановить цепочку пересылок, растянувшуюся на несколько недель. На домашних бранчах и открытиях выставок обменивались сведениями о документах, необходимых для льгот на аренду – WBS, Sonderbedarf[36], – и спорили, стоит ли вступать в профсоюз квартиросъемщиков. Переводили в гугл-переводчике технические термины из договоров. Вспоминали проекты нового строительства в центре, которые совсем недавно стоили по три тысячи евро за метр, и все поначалу смеялись над бухгалтерами из Билефельда и дантистами из Пармы, которые платили такие деньги за место в Берлине и не знали, что город бесконечен. Теперь уже никто не смеялся.

Сквоты все чаще расселяли. Поначалу Анна и Том не придавали этому особого значения. Такой образ жизни казался им очень колоритным, но отжившим свое – он был неотделим от того грязного, неспокойного города, который остался в восьмидесятых. Столкновения были неизбежны, учитывая количество подобных мест в Берлине. Их немного встряхнула новость о сносе “Тахелеса” – универмага в стиле модерн, занятого несколько десятилетий назад группой художников. По правде говоря, они редко в нем бывали, и граффити казались им до боли наивными по сравнению с биеннале современного искусства, располагавшейся не так далеко; и все же красота этого места произвела на них впечатление в первые берлинские месяцы, когда они шли к бункеру, где располагается Собрание Борос[37], или в пиццерию в старом танцевальном зале. Лепные карнизы, обклеенные афишами, роскошные застекленные лоджии, превращенные в будки для диджеев, воплощали саму идею изобилия и свободы, делавшую Берлин неповторимым. Они собирались пойти на акцию протеста, но в тот день клиент в последнюю минуту назначил созвон, а нужный район был от них далеко. Прошли месяцы, прежде чем они случайно оказались на Ораниенбургерштрассе и с изумлением обнаружили, что “Тахелес” уже снесли.

Под угрозой оказался и старый аэропорт. Само существование огромного пустующего пространства в центре города всегда воспринималось как сопротивление жажде наживы; объявление о застройке значительной части Берлина – частично под социальное жилье, частично под элитные здания – являлось тревожным сигналом, который нельзя было игнорировать. Незамедлительно последовала бурная реакция: всполошились и давние жители района, и французы, и испанцы, и американцы – листовки были двуязычными. Одни хотели раз и навсегда закрепить территорию за зелеными насаждениями, другие (преимущественно берлинцы) – пустить ее на пополнение муниципального жилищного фонда. Наделал шуму проект строительства горы высотой в километр для городского горнолыжного курорта, но потом выяснилось, что это провокация. Референдум стал пиком невиданной прежде в кругу Анны и Тома гражданской активности, хотя проголосовать смогли не все, поскольку требовалась налоговая регистрация в Германии. Результат оказался неоднозначным: все предложенные проекты отклонили и при этом не приняли никаких решений о будущем аэропорта. Анна и Том не восприняли это как поражение, скорее наоборот. Лучше любого окончательного решения было то, что парк Темпельхоф оставался в его нынешнем виде: вместилищем возможных будущих.

То, что происходило с городом, – вытеснение коренных жителей более молодыми и состоятельными новоприбывшими, рост цен и социокультурной однородности, – называлось джентрификацией. Это слово было известно почти исключительно тем, кто ей способствовал. Анна и Том прекрасно это понимали. Ходили в заведения, где крафтовое пиво стоило втрое дороже пильзнера в соседних кнайпе[38]; толпились перед галереями, иронично сохранившими в витрине вывески изгнанных оттуда старьевщиков и сапожников; сменяли жильцов, плативших аренду еще в марках ГДР. Они осознавали, что подпитывают проблему, которая теперь добралась и до их мира, но где‐то на периферии сознания, и не говорили об этом вслух, как курильщики молчат о раке. Когда они приехали, цены еще были низкими. Сапожник оставался на своем месте до появления американцев. Джентрификацию, о которой они столько знали, всегда осуществлял кто‐то другой.

Конечно, переберись они в Берлин сейчас, им, скорее всего, не удалось бы найти такую квартиру, да они ее и не потянули бы. Иногда эта мысль пронизывала их вспышкой тревоги, как будто прочная жизнь, которую они себе выстроили, зависела в действительности лишь от случайности хронологии. Порой им казалось, что их идентичность держится не на поступках и мыслях, а на чем‐то переменчивом и хрупком – броске костей, одной неделе.

Это были минуты уныния. Они оказывались дома в воскресенье после обеда. Темнело уже в четыре, холодный ветер швырял пригоршни града в окна. Глаза болели от долгого смотрения в экран. Клиент на родине не платил. Hausverwaltung[39] повысило аренду без объяснений. Finanzamt[40] тянула с Ansässigkeitsbescheinigung[41] за этот год. Весна казалась невозможно далекой – она находилась на другом