Мама, держи меня за капюшон! - Людмила Лаврова

большую часть своей жизни Валерий Петрович работал коком и порядок флотский ценил превыше всего на свете. Конечно, он рассказывал иногда, когда случалось у него «настроение», что не на всех судах кухня – это операционная. Всякое приходилось видеть. Но сам он считал это аксиомой и от подчиненных требовал того же. Кухня должна быть чистой! И точка!

Девчонка, глядя, как он лихо управляется со шваброй, тихонько присвистнула.

– Умеешь! А я вот – не очень.

– Мама не научила?

– Нет. Не научила. Меня отец воспитывал. Ну как воспитывал… Жила я с ним, а воспитывала меня улица.

– Почему?

Девчонка убрала со лба выбившуюся из-под фирменной косынки прядь и оперлась на свою швабру.

– А ты любопытный!

– Есть такое.

– Но не слишком.

– Почему?

– Даже не спросил, как меня зовут.

– А я знаю. Алена.

– Откуда?! – девчонка так удивилась, что Макс чуть не рассмеялся, но ответить не успел. – А, бейджик! Все время о нем забываю! Привыкла.

Алена снова принялась мыть пол и искоса глянула на Максима.

– Папа мой был следователем. Работал много. Поэтому на меня времени не хватало. Я даже из садика иногда приходила домой сама. Меня забирала соседка, чтобы воспитатели не ругались, а потом я шла сама до дома, открывала дверь и грела себе ужин.

– Ничего себе! А где была твоя мама?

– Она… Ее не было. Я никогда ее не видела. Мамы не стало, когда я родилась. Меня воспитывала бабушка лет до трех. А потом они с папой поссорились, и она уехала.

– Почему?

– Она не хотела, чтобы мы жили вместе. Я и папа. Винила его, что мамы не стало. А разве он был виноват? Нет! И меня он очень любил. Поэтому бабушке не отдал. Правда, общаться нам никогда не запрещал. Когда я старше стала – ездила к ней в гости. А потом перестала.

– Она…

– Нет. Она жива и относительно здорова. Просто я не хочу слушать о том, что я плохая и неправильная, раз люблю своего отца.

– А твой папа…

– Его уже нет. Два года как. И мне без него очень плохо…

Алена отвернулась и домыла пол, а потом отобрала у Максима швабру и скомандовала:

– Кактус не забудь! Красивый! Цветет?

– Не знаю. У меня ни разу не цвел еще.

– Условия нужны специальные.

– Откуда знаешь?

– Увидишь! Поехали!

С хозяйкой квартиры Максим поговорить в тот вечер все-таки успел. Высокая худощавая женщина молча кивнула на его просьбу и открыла дверь в комнату, которая поразила его своей чистотой и уютом. Он за время своих скитаний по съемным квартирам и комнатам привык, что уют – понятие, совершенно лишнее для хозяев. Почти все они сдавали жилье, обустроенное по принципу «и так сойдет». Старая мебель, словно отправленная доживать свой век под девизом «уже не жалко», обтерханные занавески, если вообще хозяйка решала, что они нужны. Какие-то потертые покрывала и накидки на мебель, призванные сохранить ее уже утраченную давным-давно свежесть. Возможно, и было в этом городе другое жилье. С хорошим ремонтом, светлыми окнами и радушными хозяевами, но Максим до сих пор его не встречал. Да и позволить себе не мог.

– Живи! Мужчина в доме – это хорошо. Но имей в виду – Аленку не обижать! Накажу и жестко! Кота не кормить! Даже если очень просить будет. Он тот еще прохиндей! Станиславский удавился бы от зависти, видя его игру. Ну и помнить, что в доме живут девочки.

– В смысле?

– Стульчак! – коротко ответствовала хозяйка, и Макс невольно улыбнулся, кивая. – Меня можешь звать баба Кира.

– Может быть, лучше по имени-отчеству?

– Что так?

– Баба…

– А, понятно! Милый, я на это слово обижаться не буду никогда. Не ругательное оно, а самое что ни на есть гордое. Бабой звали мою прабабку. Простая деревенская женщина была. Работала, Бога любила и никогда не жаловалась на жизнь. А потом так звали мою бабку и мать. И не было в этом ничего обидного. Только признание. Мне вот не пришлось его оправдать. У меня только один сын. А жаль.

– Не совсем понимаю.

– Пойдем. Я тебе кухню покажу и чаю выпьем. Расскажу. Знакомиться будем.

Забыв выпустить из рук горшок с кактусом, Максим пошел вслед за хозяйкой квартиры.

Уютная небольшая кухня ему тоже понравилась. Там висели такие же занавески в красную клеточку, как были когда-то у мамы, а на маленьком диванчике спал толстый полосатый кот. На Максима он глянул лишь раз, приоткрыв желтый глаз, а потом накрыл лапой морду и больше не реагировал на людей, словно их тут и не было.

– Садись! И не стесняйся. Ставь своего друга сюда, на стол. Печенье вон бери. Сегодня пекла. Аленка любит такое.

– Вкусно…

– Мамин рецепт. А ей бабушка его передала. Я его называю «из ничего чего».

– Как это?

– Простенькое. Продуктов минимум и недорогие, а выходит много и вкусно. У моей мамы пятеро детей было. А ну-ка всех накормить! Вот и старались.

– Ничего себе! Пятеро?!

– Это еще немного. Вот бабушка моя девятерых подняла. Трех своих и шестерых приемных. Что? Слов не нашел? И правильно. Нет их таких, которыми можно было бы рассказать, какое сердце она имела. Простая была, как и ее мать. Обычная русская баба. И никогда этого слова не стеснялась. Потому что считала, что если так называют, то всю силу ее поняли. А та ведь даже не сила была. Силища! А ну-ка, в войну умудриться столько детей сберечь! Да еще здесь, в этом городе! А она смогла.

– А откуда столько?

– Соседские. Бабушка моя женщина сильная была. И не одна работала. Мама уже на заводе трудилась, когда война началась. Вот они и не бросили тех, кто без родителей остался. Почти каждый день обходили соседние дома, чтобы проверить, есть ли живые. Сил не хватало, а они все равно ходили. Знали, если не они, то и некому. Беда будет. Детей ведь берегли. Отдавали последнее, чтобы накормить. Поэтому выходило так, что мать или отец уже все, а ребенок жив. Вот их бабушка с мамой и забирали. Некоторых в эвакуацию смогли отправить, а кого-то не успели. Но выстояли, не потеряли ни одного. А вон они все. Видишь фото? Дядьки мои, тетки… Семьи их. У меня много фотографий, но я не люблю, чтобы они в альбомах пылились. Поэтому по стенам развешиваю. Когда тоска возьмет, глянешь, поговоришь с каждым, и легче становится.

– А почему не звоните, не пишете им?

– Ну почему же не звоню? Общаемся, конечно. И созваниваемся, и в гости