Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

никому не обидно было. И вытаскивает честной народ бумажки эти злые: кому на телевизор, кому на мебель или на стиральную машинку. И вот посреди этого дела Варвара накричала на свою же подружку Валю, что, дескать, ей должна была мебель достаться. А Никодим из-за телевизора на Кольку Сарапулова обиделся. Я ведь, Андрей, глядя на всё это дело, жить не хотел, веришь…» Отец заплакал, но неожиданно быстро справился с порывом слёз и снова продолжал: «Есть люди, сынок, разные, твои брат и сестра из корысти своей глотку перегрызут любому – это ясно. Поэтому говорю тебе, что после нашей смерти не обижайся на них, дом попросят – отдай. Я знаю, сынок, ты не такой, и если мы ещё и живы с матерью на белом свете, то благодаря тебе». Давно был тот разговор… Андрей женился на Нине, старший сын Севастьян служил десантником, младшая, Пелагея, училась в восьмом классе. Андрей уже принял решение отдать дом Никодиму с Варварой, он до сердечной боли жалел жену и уже расспрашивал у сельчан, куда можно перебраться… Через дом от родительского крова Старыгиных жила Валентина, одна жила. Вот уж она крутилась нынче перед новым хахалем, вот уж преподносила себя! Само собой, скатёрка на столе новенькая, пахнущая этой самой красильной новизной, ложки, вилки блестят, курица в духовке. И Валя всё выбегала на крыльцо, то и дело смотрела в окна, ожидая уже третьего прихода к ней хоть и кой-какого, но всё же так называемого любовника. И уж когда совсем терпежу не осталось, выскочила Валентина Александровна Коростелёва прямо на улицу. В деревне ли, на селе ли, в городе жизнь людей на виду обозначена, и человек, если кто им интересуется, просто чует это своим нутром.

После Старыгиных и её дома следующий был Иванов дом. Отслужив всю жизнь по разным гарнизонам и, дослужившись до майора, вернулся Иван в родное село, как пенсия подошла. Это часто так, в особенности у военных, бывает: не выдержала жена мытарств, убежала с сыном Васей к родителям. А он уж больше не женился, а вернувшись, так и жил с матерью, пока та не померла.

Иван Валентиной интересовался, да всё робел, и теперь, выбежав на улицу, она увидела сидящего на лавочке Ивана. По-бабьи всё сразу поняла, что сосед об её госте догадывается. И поэтому без предисловия, подойдя поближе, резанула воздух: «Не лезь, тут мой выбор – понял?» И, вопросительно взглянув на соседа, стала смотреть на дорогу. Тут до этого всё робевший Иван не утерпел и выказал свой норов:

– Ты, Валя, зря на меня напраслину-то наводишь. Личная житуха тебя только касаема. Но я в армии тридцать лет служил, где только меня ни мотало, и кобелиный дух чую, понятно тебе?!

Затем, прервав свою речь, над собой же и подивился: «И чего это я осмелился вмешаться?» Валентина медленно перевела взгляд с дороги на Ивана и уже не сумела скрыть своего удивления: «Да ты что? Тебе что надо?» А на дороге тем временем появился желанный городской, и Валентина тут же убежала домой. Чужеземный для повидавшего виды солдата человек прошёл мимо, не поздоровавшись. С виду ничего особенного: не первой свежести пиджачишко, мятые брюки, шёл озираясь, словно боясь, что вот-вот заарестуют.

Долго сидел в этот вечер Иван на родимой уличной лавочке да курил самосад. Знал, чуял, что задружат залётный с Валентиной в эту ночь… Но, странное дело, не ревновал Валентину, нет. Кто она ему? Землячка, соседка лет на десять младше него, ну, холостая… Да на селе таких десятки отыщется, но вот почему-то жалел он её. Вспомнилось, когда приезжал к мамане в отпуск молодым офицером, знамо дело, видел Валенину девчушкой. Её нарядное, но уже где-то испачканное платьице врезалось в память. А теперь что? Попользуется этот чужак, ещё как попользуется… С такими думами и пошёл в дом. И сценарий событий был им угадан верно. Иван Сергеевич Брагин, по нынешнему своему положению военный пенсионер, и опомниться не успел, как через неделю всего встретилась ему снова Валентина. Проходя мимо него, заплаканная, наспех поздоровавшись, поспешила скорее до дому. Уже не помнил точно, откуда что взялось, только взял за плечи Иван Валентину да вдруг и обнял. Она, как осиновый листок, дрожала и плакала, и объяснения тут не требовались.

И случилось так, что цельных несколько дней не выходили они из дому и были счастливы. В один из вечеров, возвращаясь с работы, Андрей Севастьянович присел на лавочку с Иваном Сергеевичем, закурили. К этому времени на селе почитай все не одобряли поведения Никодима, ему не так давно прямо в глаза высказал своё мнение его же друг детства Егор Новиков. Когда они вместе ремонтировали комбайн, то Егор подал Никодиму неподходящие гаечные ключи. Тот и вспылил вдруг на товарища. Лицо доброго мужика, сроду не любившего вообще ругаться, налилось краской:

– Ты, Никодим, из-за каких-то ключей орёшь. Только я не брат твой, который тебе всё прощает, я с тобой с этого дня в паре работать не желаю!

Никодим же на это зло смолчал. В этот же день Егору дали другую работу. И сколько потом Никодим ни просил себе помощника, председатель на это только и говорил:

– С тобой, Никодимушка, никто работать не хочет, так что справляйся сам.

И однажды старший брат Старыгиных взъярился и на председателя – Емельяна Егоровича Теплова:

– Что вы всё лезете?! Это наше семейное дело, а вы за этого северянина без денег заступаетесь!

Емельян Егорович опешил и тяжело задышал:

– Он у тебя кусок хлеба не просит, и хоть ты и в передовиках числишься, скажу тебе: оставьте вы Андрея, ведь действительно зазря тираните брата.

Но Варвара перещеголяла мужа. Не прошло ещё и девяти дней со дня похорон старых Старыгиных, прямо в магазине, средь бела дня, когда, как водится на селе, все старухи пришли за хлебом, да за разговорами обычно застревали в сельпо, Варвара накинулась на Нину:

– Что родительский дом не освобождаете, уж свой давно пора иметь!

Но тут никто из старух отчего-то не вступился за Нину, и она, так и не купив хлеба, выбежала и, запнувшись о высокие приступки магазинского крыльца, до крови ободрав коленки, поплелась домой. Ещё десять минут назад у неё были планы на день, теперь же она, сердешная, думала об одном: как бы доплестись до дому. По-бабьи стала рыдать в подушку, а придя в себя, вышла на кухню и, увидев на столе четыре булки чёрного хлеба, который так любил Андрей, обомлела: