Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

моргу. Заходят внутрь здания, говорят, мол, деда нашего почётного привезли. Им велели занести тело. Вышли они на улицу, а Прокопьевич глядит на них из кузова и слабеньким, хриплым голосом говорит: «Везите меня, окаянные, в деревню».

Вечером вся деревня обсуждала эту новость, решив, что, видать, растрясло деда в машине, вот и опамятовал.

Хоть война уже давно закончилась, наш народ, а особенно те, кто её пережил, хорошо помнили голод. Зарплаты в деревне у людей известно были какие. И поэтому, когда в сельпо привозили конфеты-подушечки, народ специально ждал, чтобы от летней жары они начали таять. И тогда продавщица скидывала на них цену, а деревенские жители, вёдрами их скупая, несли в свои подполья. После кто, отламывая сладкие слипшиеся подушечки, пил их с чаем, а кто на них и брагу ставил. Брал таких подушечек и наш кузнец и по старой своей привычке раздавал их детям. И мальчишки, знамо дело, не отказывались от дедова угощения. А Прокопьевич учил их, как ловить бредешком рыбу. И когда, расположившись на бережку, ватага ребятни варила в ведре уху, дед там был самым почётным гостем.

Стали замечать жители, что в деревню стали попадать какие-то мудрёные словечки. Приехали из города к одним старикам их взрослые дети, ну, конечно, стол праздничный накрыли, дух вкусный пошёл. Зашла в гости и бабка Анисья. Поглядев на необычное блюдо, спросила: «Эт вы чего сготовили?» В ответ: «Манты». Поела бабка и побрела по деревне. Навстречу Леонид Прокопьевич. «Слушай, дед, – говорит бабка, – была я у Осиповых, они там какую-то манду сготовили…» «Прости меня, Анисья, я не понимаю, о чём ты говоришь». И сколько бы Анисья ни принималась объяснять, дед её не понимал. Повезли раз в город на машине с высокими бортами живых коров, чтобы сдать их на мясокомбинат. Только выехали – дорогу перегородило стадо. Пока проходили коровы, одна из машины возьми да и выскочи. А как разобрать, которая выскочила? В стаде триста голов, и все серого цвета, которая из них, поди разбери. Поругали тогда водителя Володю, и он всё жаловался Прокопьевичу на то, что это не его вина. Леонид Прокопьевич подытожил так: «Стало быть, жить захотела корова». И, странное дело, Володя успокоился.

Помер Леонид Прокопьевич Клепиков тихо, никого не беспокоя. Просто заметили деревенские жители, что дед на улице не появляется. Заявились в избу, а он лежит на кровати и руки сложил, а рядышком на старой табуретке образок с ликом Николы Чудотворца стоит.

Хоронила его вся деревня от мала до велика. Сколько таких вот дедов по матушке России было? Конечно, много, и несли они свой крест терпеливо, не жалуясь. Придёт время, и те мальцы, которым Леонид Прокопьевич показывал, как бредешком рыбу удить, тоже состарятся и будут похожими на него и в делах, и в помыслах, ибо успел он им передать наше родное правило жизни…

Мальчик в монашеском одеянии

Вижу маленького мальчика. Одет он в монашеское одеяние и бежит вниз к неглубокой каменистой речке. А на горе стоит белокаменный храм. Догадываюсь, что мальчонка этот там и живёт. Почему? Почему? Почему? Видя это, конечно же, задаю себе сей неизбежный вопрос. Да это и немудрено вовсе: покуда жив человек, он, сердешный, и мается догадками. А разнообразие их, этих самых догадок, воистину огромно.

Мальчик этот, лишь едва привидевшись, растеребил мои мысли, а они уж разбег взяли, о жизни людской немного потолковать решил…

Старики да старухи наши сердобольные из века в век сколько пересказов вели о былом, пережитом… Потому как трёхжильный он, хребет-то, у нашего народа. Бывало, соберутся малые дети и слушают. Опять же кого? Да их, зачастую согбенных, верящих в Бога старух. И тут ухмылки злые не пройдут, ежели кто ненароком вздумает, что это неправда… Разговорятся старухи, вспомянут много чего и до царя Гороха дойдут. Тут уж не зевай, только уши распускай да внемли. Чуяли дети деревенские, а кто постарше и подавно, мне знакомые, и все они: их отцы, матери, старухи, старики и, конечно же, избы с русской печью – навеки любимые.

От зари и до заката работали деревенские родители. Сколько солёного пота с их рубах унесла родимая речка! Полощут бабы в реке мужнины рубахи да портки – таков уж уклад жизни сельской, хоть сенокос, хоть другая работа, которой тьма-тьмущая, вовек, кажется, её не переделаешь. Уж затемно придут домой родители, поедят из глиняного горшка молока с краюхой хлеба и от устали неминучей повалятся всего на три-четыре часа поспать. В деревне страда извечная, потому-то старухи да старики и растили мальцов. Да самое что ни на есть главное, к жизни приучали именно к таковой, какая она есть. Дед, хоть и немощным станет, а не преминет показать внукам, как умело править косу, насаживать черенки на разную деревенскую утварь. Как коня оседлать, телегу починить али новую сделать – всё покажет дед, оставив напоследок самое приятное для молодого племени – как рыбу удить, а ежели охотник, то и к лесу потихоньку приучать. Бабушка девчушек обучать примется. И как кашу варить научит, одёжу штопать, о пользительных травах поведает… Много надобно знать и уметь деревенской поросли. Пока зерно с полей не соберётся, шибко в беспокойстве живут и трудятся на деревне люди. И совсем не случайно, а очень выстраданно великий русский писатель Виктор Петрович Астафьев говорил: «У хлебороба особое разрешение имеется – с Богом на ты разговаривать».

И вот, слава богу, зерно убрано, но передыху на деревне ни в жизнь не бывает. Надобно картошку рыть, определить, какую скотину в зиму пустить, какую заколоть. И тут старики со старухами, хоть и речь их от старости одышкой да хворью разной отдаёт, всё одно посоветуют своим детям, как им лучше поступить. Бывает и взбрыкнут их дети, чего, мол, без вас не знаем, как быть? Да тут же и успокоятся, ибо понимают нутром, что и в обиду могут войти их Богом данные родители. Засовестятся уж сами давно ставшие родителями их дети, а старики это всё чуют и, знамо дело, никакого зла на своих детей не держат. Понимают, что не без срыву нервного жизнь человека на земле деется.

Раньше на Руси нашей родимой все в одном дому жили: и старики, и дети их, и внуки, и правнуки. Кто-то, кто побогаче был, разъезжались, строили свои дома, но всё же зачастую жили все вместе. Когда подходило время, помолившись на образа, усядется вся такая большая семья, нередко доходившая до пятнадцати, а то