Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

детстве знал наизусть много молитв, и никогда для него не было ни страданием, ни тяжелым бременем соблюдение постов. По воскресеньям с родителями, с теткой, с кузиной Анной, с дедушкой посещал храм, как положено, исповедовался и причащался. Любимыми праздниками были Рождество и Пасха. Иногда казалось, что сердце его умеет предчувствовать беду. Но никогда вера не занимала в его жизни главного места.

Все чаще и чаще он ловил себя на мысли, что понемногу начал ощущать себя тем, в чье тело проникла его душа. Просыпаясь, уже не искал очки и не удивлялся тому, что не было ни дрожи в руках, ни скованности в спине, ни боли в сердце. А если он и ощущал боль, она преодолевалась молодой силой и бодростью.

Однажды во сне он увидел мать. Не ту московскую одесскую красавицу, которая так внезапно уехала, едва он подрос, оставив его на отца и тетушку, а совсем другую женщину – маленькую, смуглую, с длинными черными косами и быстрой легкой походкой. Большим острым ножом она ловко нарезала тонкими ломтями жареное мясо и ставила перед ним тарелку. Во сне он ощущал вкусный запах. Во сне он благодарил:

– Спасибо, мама.

Она отвечала:

– На здоровье. Поторопись, тебе пора в школу.

Просыпаясь, он еще долго лежал с закрытыми глазами, не желая выпустить из головы этот сон. Потому что чувствовал: где-то глубоко-глубоко, на самом дне души лежит тонкая, но прочная нить, связывающая его с этой женщиной. Не может быть иначе, ведь она его мать…

Ни в разговорах с докторами, ни с майором Назаренко, с которым крепко сдружился, он не упоминал об этих странностях. Единственным человеком, с которым хотелось поделиться, была Линда. Она переживала за него так искренне и так старалась облегчить его существование!

И вот однажды, присев рядом с ним на скамью под зелеными ветвями акации, Линда спросила, решил ли он, что будет делать после выписки из госпиталя. Он ответил, что будущее его неизвестно, но пока он останется в Америке. И услышал взволнованное:

– Дорогой господин художник! Я живу здесь неподалеку. У меня хороший дом с садом, доставшийся от родителей. У меня есть веселый пес Рэми и много цветов… Может быть, вам будет удобно временно остановиться у меня? – Она говорила торопливо, слегка заикаясь, и щеки ее розовели от волнения. Замолчала, всматриваясь в его лицо. Потом прошептала, опуская ресницы: – Пожалуйста… Пожалуйста, не думайте ничего плохого…

Кандинский почувствовал, как сильно стучит его молодое сердце, как захватывает дух, как жар бросается в лицо. Неожиданно для себя он порывисто обнял девушку и упал лицом в ароматные каштановые волны волос…

Большие люди из Центра стратегических разработок, как называла их Линда, посещали его еще несколько раз, интересуясь подробностями его жизни, воспоминаниями. И снами. Но ответы художника были такими мучительно неопределенными и путаными, что вызывали только недоумение.

Однажды гости рассказали о лагере Дахау ужасные подробности. Он почувствовал сильнейшее волнение, такое, что доктор настоял на прекращении беседы и велел Линде принести успокаивающую микстуру.

Искусствовед, начавший, по-видимому, хорошо зарабатывать на его акварелях, снабдил художника холстами, масляными красками, палитрой и кистями. Теперь в госпитальном саду под полупрозрачной сенью высоких крон он мог писать по-настоящему, тщательно обдумывая результат, сосредотачиваясь на эскизах.

Нынче он был очень обеспокоен пасмурной погодой, ожидая приступа головной боли. У него и раньше перед дождем самочувствие бывало неважным, и теперь дождь вызывал ухудшение состояния. Особенно чувствовалась боль в ступнях. А голова порой болела так, что темнело в глазах. Последствие контузии, как объяснил доктор. И только работа заставляла на время забыть о болезни. Стоило взять в руки кисти, и боль отходила на второй план.

Он увлеченно смешивал краски и не заметил, как небо потемнело, и крупные капли торопливо застучали по клейким весенним листочкам. По дорожке, цокая каблучками, к нему бежала Линда с зонтом в одной руке и плащом в другой.

Под дождевыми струями он продолжал наносить мазки, слушая музыку дождя и радуясь тому, как необычно ложатся краски на полотно.

Линда пыталась укрыть его, но только когда он понял, что девушка, оберегая его, сама мокнет под дождем, оторвался от работы.

– Прости! – воскликнул, обернувшись к ней. Бриллиантовые водяные бисеринки сверкали в ее волосах. У него вырвалось восхищенное:

– Ох, как ты красива!

Она смутилась и пробормотала:

– Идем скорее, промокнешь!

Но он остановил ее. В капле воды на зеленом листке отражался весь сад. Дрожащие листья, сиренево-серая туча, и в ней просверк короткой молнии застыл, замер в крошечной прозрачной полусфере.

– Я никогда не видел так хорошо, так остро, так ярко, как сейчас! – с восторгом подумал он. – Нужно написать это, нужно написать все, что я вижу в этой капле!

Его волосы уже промокли, и по спине скатывались холодные дождевые струйки. Линда умоляла его укрыться, и он уступил. Они вдвоем стояли под зонтом и, улыбаясь, смотрели друг на друга. Холст теперь нужно было просушить, а кисти и масляные краски не пострадали.

Весь следующий день он писал увиденное в линзе дождевой капли: мокрую ярко-зеленую массу листвы на фоне грозового неба и молнию, застывшую в нем.

Чем больше душа Кандинского уступала душе Паладина, чем больше он привыкал к своему отражению в зеркале, чем сочнее становились чужие воспоминания, чем реже думал он о том, отчего все сложилось именно так, тем меньше его это беспокоило. Вспоминая первые после пробуждения от долгого сна дни, он словно сочувствовал себе самому, сочувствовал тому неосмысленному, недоуменному, даже испуганному своему существованию.

В этот раз пилюли ему принесла не Линда, а ее подруга Элис. Она, загадочно улыбаясь, сказала:

– Сегодня вас навестит ваш старый знакомый. Угадайте, кто?

«Чей старый знакомый? – подумал он. – Вот бы встретить кого-то из старых знакомых художника Кандинского! Как жаль, что это невозможно! А старых знакомых индейского мальчика я не знаю…»

Он пожал плечами. А девушка радостно сообщила:

– Приехал генерал Фогель!

«Ого! У моего навахо есть знакомые генералы!» – а вслух произнес:

– Хорошо.

– Вы даже не обрадовались! – огорчилась Элис. – А Линда говорила, что вы здесь одиноки…

– Элис, а где Линда?

– Дэвид, не будьте эгоистом! Она и так работала ради вас почти без выходных! Сказала, что ей нужно привести в порядок дом.

– Передайте ей… Передайте ей, пожалуйста, что… э-э… без нее на самом деле одиноко! – Он произнес это и ощутил неловкость: Элис могла обидеться. Но она только улыбнулась и кивнула:

– Понимаю!

Кораблик

1953

В дверь постучали. Вошли