Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

знакомый офицер контрразведки, переводчик Алан Уинсен и с ним грузный седой человек в военной форме с генеральскими погонами. Походка его была быстрой и решительной, хотя при ходьбе он опирался на толстую трость с рукояткой в виде головы льва.

Направившись к больному, он с улыбкой воскликнул:

– Здравствуй, Дэвид! Ну, конечно же! Я тебя сразу узнал, хотя ты и очень повзрослел! А ты узнаешь меня? Неужели не можешь вспомнить?

Он вспомнил. Это был человек из его сна. Тот самый, который утверждал, что они, молодые навахо, нужны Америке как никто и могут спасти мир.

– Я вижу, ты улыбнулся, Дэвид! Значит, вспомнил! – Генерал порывисто схватил его руки и стал трясти. – Я знаю, что ты пережил, бедный малыш! Что может быть страшнее концлагеря! Ну, ничего! Что было, то прошло! Теперь будет все хорошо! Мы отомстили за тебя и за всех, кто оказался там, за всех погибших и замученных!

Художник невольно кивал головой, одобряя его слова. А генерал продолжал:

– Маргарет ждет тебя в гости! Мы поможем тебе! Ты был героем на фронте, и тебя следовало представить к награде. Только вот… Вручать ее было затруднительно… Ты ведь не реагировал ни на что так долго! Ничего, теперь это не проблема!

Сумбур и путаница возникли в голове художника. Что он должен ему ответить? Он зажмурился на секунду, и генерал понял это по-своему:

– Я понимаю твое волнение, дорогой мальчик! Ответь мне, только прошу тебя, ничего не скрывай, расскажи всю правду!

– Господин генерал! – ответил Кандинский. – Со мной об этом говорили здесь много раз. Ничего нового я вам не скажу. Можете не верить мне, но другого ответа не будет.

Генерал обратил разочарованный взгляд к спутникам. Художник говорил с заметным восточным акцентом, но делал явные успехи в языке. Переводчик чувствовал себя лишним, и это смущало его. И генерал тоже был смущен. Он прекрасно помнил, что раньше мальчишка говорил на самом обычном английском. Да и откуда бы у него взялся акцент? Контузия?

– Хорошо. Ну, а свой родной язык ты не забыл за это время?

– Мой родной язык – русский, господин генерал.

– Так. Допустим… А где ты его выучил?

– Мои родители учили меня русскому языку с младенчества.

– Так. Если это правда…

– Я стараюсь не говорить неправду.

– Но если нам опять понадобится твоя помощь, ты снова поможешь своей стране?

– О чем вы, о какой помощи? Что я могу сделать для Америки? Я всего лишь художник.

– Да, я помню, моя жена не раз говорила, что у тебя душа художника… Но именно твой язык, язык индейцев навахо очень помог стране в трудную для нее пору. Ты и твои соплеменники сделали для Америки очень много. Мы не забудем этого никогда.

Художник издал тихий стон, прикрыв глаза. Потом взглянул на посетителя и произнес:

– Я понимаю, в это трудно поверить… Но я не знаю других языков, кроме русского, немецкого, французского и, поверхностно, английского.

– Ах, дорогой Дэвид! Если бы я не знал тебя раньше… Если бы не твои кораблики… А их ты помнишь?

– Нет, увы, господин генерал. Не знаю, о чем вы говорите.

– А вот, посмотри. – Он извлек из кармана небольшой деревянный брусок. – Ты можешь сделать из этого кораблик? Хотя бы самый простой?

Художник повертел деревяшку в руке:

– Думаю, что могу, но это потребует времени. А мне не хочется его терять. Лучше я напишу еще одну картину.

Однако, когда в растерянности и удивлении генерал со свитой покинул палату, он достал брусок и рассмотрел его. А потом взял костыли и вышел в сад, чтобы остро отточить о камень край стального мастихина.

Вечером пришел Томас Мессер. Он восхищенно разглядывал свежее полотно с сюжетом из дождевой капли. Тот самый серо-сиреневый с ярко-зеленым, перечеркнутый диагонально бело-желтым.

На подоконнике стоял вырезанный мастихином кораблик. Искусствовед взял его в руки и спросил удивленно:

– Что это? Ваше новое увлечение?

– Полагаю, что далеко не новое. Похоже, я занимался этим до… До своего воскрешения. Когда еще был не художником, а молодым солдатом. Или еще раньше.

Мессер долго не мог оторваться от кораблика:

– Вы продолжаете удивлять и восхищать меня, дорогой друг… Ваша последняя картина… и этот кораблик… Какая тонкая работа! Да, так о чем я хотел сказать. – Тон его стал торжественным. – Господин Кандинский! Вашими работами очень заинтересовался не только наш музей, но и Национальная художественная галерея в Вашингтоне. Это серьезное признание и соответствующая оплата вашего труда!

– Замечательно. Мне нужны будут деньги. У меня ведь ничего нет. И ни родных, ни друзей здесь… Кроме вас и тех, с кем я познакомился недавно.

Иногда искусствовед называл его по фамилии, и это была привычная фамилия Кандинский. А иногда вдруг переходил на новое имя. Художнику это казалось забавным: «Дэвид Кандинский».

– Дэвид! Разве вы не планируете вернуться домой?

– Домой – это куда? – В голове снова пронеслось: Одесса, Москва, Мюнхен, Мурнау, Дессау, Париж, Нёйи‑сюр-Сен…

– Вы ведь из Аризоны?

– Э-э-э… Да, кажется… Навахо живут в Аризоне…

– Ведь вас там ждут родители?

– Я не знаю… Возможно…

– Вы не уверены, что они живы? Хотите, я узнаю все точно?

– Не торопите меня, господин Мессер. Мне нужно хорошенько все обдумать.

– Да, безусловно, господин художник!

Кандинский стал все чаще задумываться о своей прошлой жизни. Точнее, о жизни Дэвида Паладина. Он искренне сожалел, что не расспросил генерала о прошлом их знакомстве, о миссис Маргарет, о Саре, о корабликах.

Проще всего было поговорить об этом с доктором Гамински, с которым у него сложились теплые отношения. Но доктор не знал о пациенте ничего, кроме записанного в немецкий формуляр: «Заключенный Дэвид Д. Паладин. Номер 302056. Профессия – картограф. Отказывается от сотрудничества с администрацией лагеря, ссылаясь на контузию и несмотря на силовое воздействие».

Силовое воздействие – видимо, так назывались пытки голодом, побоями и ржавыми гвоздями.

Некоторые пациенты госпиталя, узнав, что в саду творит удивительные и странные картины молодой художник, поглядывали на полотно из-за его спины, тихонько перешептывались и вежливо отступали назад, когда он просил их об этом. Майор Назаренко, заметно поправившийся и даже чуть помолодевший за последнее время, на правах друга мог встать ближе остальных.

Художник опирался одной рукой на трость. Палитра с красками лежала на маленьком столике. Попутно, не отрываясь от полотна, он рассказывал зрителям о принципах абстракционизма. Некоторые задавали вопросы, и он отвечал подробно и обстоятельно. Ему явно нравилось внимание окружающих к его работе. А для зрителей это было интересное и необычное развлечение в размеренной и