Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

Через переводчика с ним говорил один из офицеров со строгим взглядом и быстрой четкой речью. Он представился Джоном Коллинзом, военным специалистом. В какой именно области, не счел нужным уточнить.

Видимо, переводчик должен быть в курсе каждого сказанного им слова, хотя Кандинский и сам хорошо понимал Коллинза. Цепким взглядом художника он заметил, что сильные руки этого офицера почти всегда сжаты в кулаки. Это настораживало, хотя, вполне вероятно, было просто странной привычкой.

Легкое волнение, вызванное первым в жизни полетом, растворялось в предвкушении предстоящего приключения и размышлении о том, что ждет его на земле. Впрочем, про себя художник отметил, что раньше, в своем старом теле он волновался бы в воздухе гораздо сильнее, может быть, даже испытывал страх. Он и вообще был теперь намного спокойнее, чем раньше.

Встреча

1969

А на земле его ждали удивительные события.

Приземлились в аэропорту Финикса. Кандинского пригласили в просторную комнату для переговоров. Они были там вчетвером. Маргарет сидела напротив, в основном молчала, но не сводила с него приветливого взгляда. Уинсен и офицер Коллинз долго, вежливо, но настойчиво убеждали художника в том, что он не должен рассказывать землякам о своей военной службе. Лучше придерживаться в откровениях с родными и друзьями версии, озвученной генералом Фогелем: русский язык выучил в своих долгих странствиях, общаясь с русскими моряками, акцент, забытый родной язык и изменения в характере – результат контузии, концлагерных ужасов, пыток и долгой комы.

В общем, художник должен был согласиться со своей новой судьбой. Он Дэвид Паладин. И более никто. Собственно, он и так давно с ней согласился и уже свыкся. Разве можно было что-то изменить? Он так и не смог убедить военных в том, что его душа оказалась в этом теле потому, что так распорядились какие-то высшие силы. А тем, по-видимому, все русский шпион мерещился…

Машина мчалась по узкой пыльной дороге в направлении резервации Навахо Нэйшен. Коллинз уверенно крутил руль.

Ряд низкорослых одноэтажных домов на фоне пустынного пейзажа отчего-то вызвал в памяти воспоминания о далекой северной деревне под Вологдой. Хотя здесь все было совсем другим – низкорослые дома с плоскими крышами, почти не огороженные дворы, совсем иная скудная природа: коричнево-оранжевые скалы каньонов, огромные площади, занятые высокими кактусами, пыльные каменистые дороги. И все же ему казалось, что он видит что-то неуловимо знакомое в очертаниях аризонской действительности.

– Мы сейчас приближаемся к вашему дому, – сказал Коллинз, а Уинсен перевел.

Кандинский с волнением смотрел в окно автомобиля. Первым вышел Коллинз, сделал знак рукой: ожидайте. Маргарет, сидевшая рядом с художником, опустила ладонь на его запястье, сказала ласково:

– Пожалуйста, не волнуйся так, Дэвид! Мы рядом!

Взглянув на ее нежную руку, Кандинский поразился не тому, как утонченно изящны ее бледные пальцы, а, скорее, тому, какой большой и мощной была его собственная рука. Хотя, казалось бы, он уже давно освоился со своим новым телом, но иногда все же делал маленькие неожиданные открытия.

Через несколько минут из дома выбежал молодой парень, темноволосый, смуглый, с внимательными встревоженными глазами, и Кандинский сразу понял: это брат, так как в лице его и этого юноши были хорошо заметны схожие черты. Следом вышла мать, и юноша уступил ей дорогу к автомобилю. Она не бросилась вперед, не побежала. Она сделала несколько шагов и остановилась, прижав к груди ладони. И, когда навстречу ей вышел из машины сын, пыталась держаться спокойно, как подобает женщине навахо. Но мать есть мать, индианка ли, русская ли, или женщина иной крови…

Он подошел, волнуясь как никогда. Он склонился к ней и обнял ее. Его не предупреждали, можно ли так, принято ли это у индейцев. Но охватившее его чувство душевной боли приняло решение за него. Он обнял мать, вдохнул травяной аромат ее волос, повинуясь порыву, неизвестно откуда взявшемуся, повинуясь внезапному волнению. Он еще даже не понял, что эти незнакомые прежде ощущения называются сыновней любовью. Мать прижалась лицом к его груди, и он ощутил сквозь рубашку ее слезы.

Она стала что-то негромко говорить, и вначале он подумал, что не поймет ни слова, потому что это был язык навахо. Но он все понял. Если мать говорит с сыном, которого не видела, о котором ничего не знала столько времени, который, преодолев расстояние, войну и беду, появился так внезапно на пороге родного дома, то не нужно знать язык, чтобы понимать слова материнской любви, и радости, и счастья, и боли, и страдания…

Его повели в дом, усадили на самое удобное место и все время говорили, говорили, а он улыбался и кивал.

В какой-то момент он почувствовал головокружение, как бывало с ним при приближении непогоды. Извинившись, вышел за порог и остановился, прислонившись к прохладной стене. Мать с обеспокоенным лицом вышла следом.

Через какое-то время он увидел, что к дому подходят, приближаются пешком, на велосипедах и верхом на конях какие-то люди. В основном индейцы и рядом с ними белые. Большинство были молоды, но были и морщинистые седовласые старики. Некоторые жали ему руки, обнимали, впрочем, достаточно сдержанно, кто-то произносил какие-то приветствия по-английски, а большинство говорили на навахо. Он отвечал рукопожатием или таким же сдержанным объятием. Когда говорил по-английски, к нему прислушивались с выражением крайнего внимания, иногда недоумения, и он понимал, что оно вызвано его акцентом, незнакомым здешним людям и необычным.

Коллинз объяснил всем причину особенностей речи Дэвида. Это вполне удовлетворило недоумение родных.

Девушка – сестра, стройная, с потрясающими миндалевидным глазами и жесткими остроконечными ресницами, не отходившая от Дэвида ни на шаг, повела его в маленькую комнату, где царили прохлада и яблочный аромат. На подоконнике стояли резные кораблики, а на стенах висели пожелтевшие от времени листки простой бумаги из детских альбомов с неловким изображением морских волн. Он долго смотрел на эти рисунки, бережно брал и рассматривал кораблики. Один из них был удивительно похож на тот, который он вырезал из бруска, принесенного генералом Фогелем.

Мать время от времени гладила его по волосам, высоко поднимая руку – она не без труда дотягивалась до его макушки. И все время с горечью шептала о том, что не дожил до счастливого часа отец… А как он мечтал увидеть сына живым… Как горячо молился…

– Здесь неплохая новая гостиница, – сказал Коллинз, – пообщайтесь пока с родными, а к вечеру отправимся туда.

– У Дэвида есть свой дом! – запальчиво крикнул услышавший это братишка.