Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

Позади послышалось постукивание трости. По мощеной дорожке приближался генерал Фогель с корзинкой фруктов в свободной руке, а рядом спешили красивая стройная леди в белом костюме, в красных перчатках и красных туфельках на каблучках и совсем юная светловолосая девушка в голубом платье из тонкой легкой ткани, колышущейся от ветерка.

Зрители уважительно пропустили гостей к художнику, встали поодаль. Генерал протянул руку, но пальцы Кандинского были испачканы краской, и он смущенно отказался от рукопожатия.

Женщина радостным тоном произнесла:

– Дэвид! Дорогой мой друг! Какой ты стал взрослый и красивый!

А девушка без стеснения подбежала и, смеясь, обняла художника за шею, прижалась щекой к его щеке, восклицая:

– Дэвид! Дэвид! Ты нашелся! Мы так рады, Дэвид!

«Ну, вот что делать?» – мучительно думал Кандинский. Это же его друзья, или родные, или… Его. Дэвида. Наверное, миссис Маргарет и Сара… Господи! Сколько еще таких испытаний предстоит и как выкручиваться, как реагировать, как выходить из ситуации?!

Видя его растерянность, девушка пришла на помощь:

– Ты что, не узнаешь меня, Дэвид? Это же я, Сара, которой ты мастерил кораблики! Ну, вспомни! Конечно, тогда я была маленькой… Мы с мамой часто вспоминали тебя!

Из-за деревьев вышла Линда и, замерев, наблюдала сцену встречи.

Кандинский позвал ее:

– Линда! Подойди, пожалуйста!

Она осторожно приблизилась. Он обратился к своим новым-старым знакомым:

– Миссис Маргарет, мистер Фогель, мисс Сара! Я хочу представить вам мою невесту. Ее зовут Линда, она медицинская сестра этого госпиталя.

Он впервые произнес это слово: невеста. Линда, порозовев, растерянно хлопая ресницами, остановилась в нерешительности.

Сара бросилась к ней, горячо обняла:

– Линда! Разве Дэвид не рассказывал о нас? В детстве мы с ним были большими друзьями!

Позади раздались аплодисменты. Кто-то из зрителей захлопал в ладоши, остальные подхватили. Обстановка разрядилась, все улыбались. Впрочем, никто, кроме самого художника, и не чувствовал особого напряжения.

Генерал, тщательно подбирая подходящие слова, объяснил дамам, что некоторая сдержанность и даже холодность Дэвида есть последствие тяжелой контузии и страшных испытаний в концлагере.

«Вот и хорошо, – думал Кандинский, – пусть они так и считают».

Сара расплакалась, упала лицом на плечо матери, а следом всхлипнула какая-то пожилая пациентка госпиталя. И вот уже несколько женщин из окружавших художника потихоньку утирали слезы…

То, что потом сказал о нем Фогель, привело его в состояние недоумения, и он не знал, как реагировать на слова генерала. А тот вдруг стал говорить жене и дочке, что до войны Дэвид много путешествовал на торговом судне, где научился русскому языку – наверное, в команде были русские. А еще он научился играть на фортепиано: видимо, на судне было фортепиано. Но вполне вероятно, что он этого не помнит после контузии, концлагеря и долгой комы.

– Да, Дэвид? Ведь так все и есть?

Художник неопределенно пожал плечами. Этого жеста было достаточно, чтобы Фогель удовлетворенно кивнул.

Дорога в Аризону

1965

Иногда Кандинский вспоминал своих любимых женщин. Анна, Габриэле, Нина… О Нине он думал особенно часто, хотя и знал, что она – далекий, невозвратно пройденный этап его прошлой жизни. И никуда от этого не деться, что бы он ни предпринял, как бы ни старался, хоть из кожи бы вылез…

Ночью вдруг возникали странные видения, в которых самая неожиданная и необычная реальность переплеталась с воспоминаниями Василия Кандинского и Дэвида Паладина.

Несмотря на это, он умудрялся хорошо высыпаться и быть энергичным и бодрым. Его утро начиналось с приготовленных заботливой хозяйкой сэндвичей, крепкого кофе и обязательно кусочка шоколада, в котором он вдруг начал испытывать необъяснимую большую потребность. Просто до того, что слюна начинала выделяться при виде плитки шоколада и шуршании обертки из фольги! Линда лукаво спрашивала:

– Ты всегда был таким сладкоежкой, Дэвид?

Он пожимал плечами:

– Да вроде нет… Хотя… точно не знаю.

Затруднений с деньгами он не испытывал. Он купил себе новую удобную одежду. Он крепко подружился с жизнерадостным рыжим Рэми и с удовольствием гулял с ним. Вдвоем они спускались к реке и не спеша возвращались после того, как пес наплещется вдоволь на отмели. Собака должна была хорошенько просохнуть по дороге после купания, иначе она приносила на мокрой шерсти кучу песка.

Он любил провожать Линду на работу в госпиталь и ждать ее, старательно готовя для нее ужин или завтрак. Раньше художник совсем не умел этого делать и не пытался браться за стряпню, а теперь вдруг стал чувствовать какое-то особое вдохновение, занимаясь кухонными делами.

И очень много работал. Картины этого периода уже не повторяли бесконечно абсолютно абстрактные мотивы. На них можно было различить определенную конкретность, предметность.

Ему нравилась несуетность новой жизни.

Иногда приглашали в гости кого-то из знакомых. Чаще это был доктор Энтони Гамински, или Элис с супругом, или искусствовед Томас Мессер.

Чтобы избежать множества вопросов, на большинство из которых он не мог или не хотел отвечать, Кандинский задавал их своим гостям сам. И узнавал много нового об Америке и американцах.

Кандинскому на самом деле все чаще казалось, что он вжился в образ парня из Аризоны. И даже не потому, что его одолевали чужие сны и видения.

Вдруг в его работы стали врываться индейские мотивы.

Откуда он мог знать, как выглядели древние вожди навахо? Предполагал ли, что представляли собой старые шаманы? Видел ли когда-нибудь, знал ли, как одевались индейские женщины, что такое хоган и где пролегали пути племен? Кто дал ему это знание? Как оно внедрилось в душу художника, как возникло в мозгу?

Когда он становился за мольберт, вдруг понимал, что знает все это, будто бы видел только вчера. Видел глазами индейского парня и понимал его мозгом. Ему казалось, что у него теперь две души…

Он думал о том, какой душой он прикипел к Линде. Нет, это не были чувства Василия Кандинского, человека, много познавшего на своем долгом пути, любившего не раз. Это была любовь Дэвида Паладина, молодого, горячего, прошедшего смертельную боль, но открытого новым чувствам, радующегося жизни и испытывающего захватывающее наслаждение ощущениями, которые давала любовь.

Случалось, Мессер заговаривал о возможной поездке Дэвида в Аризону к родителям. Представители военного ведомства отчего-то были заинтересованы в этом. Вероятно, их интересовало, как поведет себя «русский индеец» на родной земле.

Решение поехать в Аризону приходило постепенно. Не то чтобы он начал скучать по родине Дэвида и по его родным… Хотя подобное неопределенное чувство в его душе изредка ненадолго просыпалось… Нет, это было другое. Любопытство?