Кельтские сумерки: рассказы - Уильям Батлер Йейтс

— У него четки и крест, он точно не оборотень, — сказал мальчик, пропуская внутрь мужчину с длинной растрепанной бородой и спутанными волосами, ниспадавшими на плечи ему и ниже, чуть не до пояса; на бороде и волосах лежал снег, и была на нем короткая накидка, прикрывшая едва до половины иссохшее, коричневатого оттенка тело. Человек вошел и медленно обвел взглядом всех присутствующих, лицо за лицом, и взгляд у него был странный, кроткий и притом сияющий. Он сделал шаг к огню, потом глаза его остановились на лице аббата, и он воскликнул: «О благословенный игумен, дозволь мне подойти к огню сему и обогреться и обсушить снег с бороды моей, одежды и волос, чтоб не пришлось мне умереть от холода в горах и тем навлечь на себя гнев Господень за добровольную мою муку». — «Подойди к огню, — сказал аббат, — и погрейся, и отведай пищи, какой принесет тебе отрок Айлиль. Ибо воистину сказано: всякий, за кого умер Христос, в бедности своей подобен должен быть тебе».

Человек сел к огню, и Айлиль взял у него промокшую насквозь накидку, с которой капала теперь вода, и поставил перед ним хлеб, и вино, и мясо; он, однако, ел только хлеб, а вино отставил прочь и спросил воды. Когда борода его и волосы стали понемногу подсыхать, а члены перестали содрогаться от холода, он заговорил опять.

«О благословенный игумен, сжалься над бедняком, сжалься над нищим, который столько долгих лет скитался в бесприютном этом мире, и дай мне работу, чтоб исполнять мне ее, самую тяжкую, какая есть, потому как из нищих всех пред Богом я есть самый нищий».

И братья стали судить, к какой бы такой работе можно было его приспособить, и поначалу придумать ничего не могли, поскольку всякое дело в трудолюбивой сей общине давно уже нашло себе труженика своего; но в конце концов один из них вспомнил, что Брат Лысый Лис, в чьи обязанности входило вертеть большой каменный жернов, ибо был он слишком глуп для всякого другого дела, стал слишком стар для этого тяжкого труда; и было решено наутро же поставить нищего молоть зерно.

Ушли холода, и весна сменилась летом, а жернов все молол и молол, как будто нищий усталости и знать не знал — кто бы и когда бы ни прошел мимо мельницы, нищий пел и вертел себе рукоять. Сама собой исчезла и единственная напасть, не дававшая прежде покоя счастливой этой маленькой общине: отрок Айлиль, который отродясь был глуп и к учению не годен, сделался вдруг умен, и тем более казалось это удивительным, что перемена с ним произошла внезапно. Вчера еще он был едва ли не тупей обычного; его прибили и велели, чтоб к утру урок знал наизусть, а не то переведут его к малолеткам, чтобы те над ним потешались. Ушел он в слезах, но, когда явился в класс на следующий день, хоть глупость его, проистекающая от того, что он вслушивался ежеминутно во всякий сторонний звук и ум свой преклонять привык пред каждым наислучайнейшим бликом света, давно уже стала притчею во языцех в школе и во всем монастыре, урок свой он знал, да так, что сделался в тот день первым в классе, и учиться с тех пор стал лучше всех прочих. Поначалу Брат Голубь счел чудо сие результатом еженощных молитв, возносимых им к Деве Марии, и узрел в нем доказательство той необычайной любви, которую она якобы к нему питает; когда, однако, молитвы куда более жаркие ни колоска не прибавили к осеннему урожаю, он начал думать, что мальчишка-то, скорей всего, якшается с бардами, или с друидами, или с ведьмами, и решил походить за ним и последить. Мыслями своими он поделился и с аббатом, каковой ему велел в самый момент обнаружения истины тут же бежать к нему; и вот на следующий же день — а день был воскресный — он уже стоял у дорожки, когда аббат и братья шли с вечери в белых своих клобуках, ухватил аббата за край рясы и сказал:

— Сей нищий — из величайших на свете святых и чудотворцев. Я следил за Айлилем весь день, и по тому, как медленно он шел и как понурил он голову, я понял, что груз его неразумия на нем, а когда он направился к той маленькой рощице возле мельницы, я смекнул, что дорогою этой хаживал он не один раз — по тому, как выбита была поросль, и по множеству следов на глине. Я схоронился в кустах там, где ниже по склону тропинка сама идет себе навстречу, и по слезам на глазах его заключил, что глупость его — дело давнее и привычное, а вот ума в нем не настолько еще, чтобы спасти его от страха розги. Он вошел на мельницу, а я подкрался к окошку и заглянул внутрь, и птицы лесные слетели вниз и сели мне на голову и на плечи, потому как не боятся они ничего в святом этом месте; а после мимо ног моих прошел волк, правым боком задевши мне рясу, а левым — листья лещины. Айлиль отпер книгу и открыл ее на той странице, что я велел ему учить, и тут же стал плакать, а нищий сел с ним рядом и гладил его по голове, покуда тот не заснул. Когда сон его сделался глубоким и спокойным, нищий опустился на колени и принялся молиться вслух, и говорил он так: «О Ты, Кто паришь меж звездами, яви силу Твою, аки во первый день, и ниспошли свет знания Твоего, дабы разбудить спящий ум сей, коему от мира дольнего не дадено и крохи, и да поют Тебе хвалу все девять чинов ангельских», — и тут пролился с неба свет, и окружил Айлиля, и ноздри мои вкусили благоухание роз. Я вздрогнул весь при виде этого чуда, нищий обернулся, увидел меня и, склонившись в земном поклоне, сказал: «О Брат Голубь, ежели сделал я что не так, прости меня, я приму епитимью». Я же так был напуган, что бросился бежать и не останавливался до той поры, покудова не очутился здесь.

Тут стали Братья говорить все разом: один — что это, мол, такой-то и такой-то святой; второй — что вовсе, мол, не он, а другой; третий же — что ни один из первых, потому как оба они пребывают сейчас в своих