Кельтские сумерки: рассказы - Уильям Батлер Йейтс

и не один уже год, о новом каком-то друиде по имени Патрик; и большая их часть была на него зла; другие же, немногие, считали, что новое его учение есть не что иное, как их собственное, прежнее, только изложенное в иных словах и образах, и эти стояли за то, чтобы принять его как гостя и друга; но мы зевали, когда нам говорили о Патрике. В конце концов они пришли к нам и кричали нам в уши, что он-де прибудет вот-вот ко двору, дабы вступить с ними в словопрение, но не было в нас интереса ни к одной из сторон, ибо наши темы касались, ну, скажем, просодии, или сравнительных достоинств ассонанса и рифмы, слоговой или же тонической системы стихосложения; не обратили мы на них внимания даже и тогда, когда они прошли мимо окон наших, неся под мышками магические жезлы и направляясь к священному лесу, ни тогда, когда вернулись они назад после заката солнца, с бледными лицами и горестными восклицаниями на устах; ибо слишком уж нравился нам тихий скрежет наших ножей по дереву, когда записывали мы огамом[107] пришедшие нам в голову мысли. На следующий день людские толпы прошли мимо нас в ту сторону, где стоял дом короля, и один из нас, отложивши лезвие в сторону, чтобы зевнуть и почесаться, услышал даже говоривший в отдалении голос; однако же наши сердца были глухи, мы резали огам, и спорили, и читали, и смеялись нашим шуткам. Прошло еще какое-то время, и мы услышали топот множества ног у нашего дома, и тут же на пороге нашем стояли уже две высокие фигуры, и одна была в белых, другая же — в кармазинового цвета одеждах; мы, конечно же, сразу поняли, что это и есть Друид Патрик, а второй с ним — наш король. Мы отложили наши лезвия и склонились перед королем, однако голос, заговоривший с нами, не был громкий грубый голос нашего короля, но был то голос грома и гнева небесного: «Я возгласил десять заповедей Господних, — сказал он, — в доме короля, и от самого центра земли до самых до врат Небесных воцарилось молчание, так что орел парил, не шевельнув крылом, рыба — плавником, и коноплянки, и крапивники, и проныры-воробьи перестали сновать и чирикать, и стали облака как белый мрамор, и застыли креветки в далеких заводях морских, и длили терпеливо вечность, хоть то и было им тяжко.

И только тонкие ваши ножи скрипели, скрипели по дереву, и звук сей был невыносим в огромной этой тишине. Поелику привыкли вы жить в таком месте, где ни ноги ангелов коснуться не могут ваших голов, ни щетинистые волосы бесов не щекотят подметок ваших, я в назидание грядущим поколениям сделаю из вас серых цапель, чтобы стояли вы из века в век, задумавшись, в серых мелких лужах и летали бы над миром в час, когда полнится он стонами и вздохами; и станет приходить за вами смерть случайно и без знака, и не будете вы знать ни в чем уверенности отныне и во веки веков».

Голос затих, но слушатель сидел все так же, скрючившись над ружьем своим и уставясь в землю, потому как был он слишком глуп, чтобы понять услышанное; так бы он и сидел, быть может, час еще или два, если бы не натянулась бечева, на которую нанизаны были четки, и не разбудила его. Старый книжник подполз по траве поближе, ухватился пальцами за крест и пытался дотянуться до него теперь губами.

«Не лапай освященные четки, ты!» — крикнул контрабандист и ударил по иссохшим тонким пальцам стволом дробовика. Впрочем, и в ударе-то этом особенной нужды не было, ибо старик откинулся со вздохом на траву и затих. Он нагнулся и принялся разглядывать выцветшую одежду, потому как страх его стал куда слабее, когда он понял, что книжнику этому чего-то от него, от Майкла, нужно, а теперь, когда освященным четкам опасность не угрожала, он и вовсе почти успокоился; и уж конечно, подумалось ему, ежели накидочка вот эта окажется теплой и дыр в ней будет не слишком уж много, Сентпатрик непременно снимет с нее всякие там чары и оставит за ненадобностью ему, Майклу Бруэну, поносить. Но древняя выцветшая ткань расползалась под пальцами; а тут еще поднялся над прудом легкий ветерок и вообще обратил старого книжника вместе с одеждою его в маленькую кучку праха; а потом раз за разом делал кучку эту все меньше и меньше, покуда ничего в том месте не осталось, кроме гладкой зеленой травы.

Гордый Костелло, дочь Мак-Дермота и злой язык

Костелло вернулся с поля и лег на землю прямо у дверей старой своей квадратной башни; он положил подбородок на руки, поглядел на закат и принялся прикидывать, какая назавтра ожидается погода. Хотя обычаи времен Елизаветы и Иакова, уже выходящие понемногу из моды в Англии, только-только взяли среди местных джентри[108] настоящую силу, на нем по-прежнему надет был староирландский плащ, а в спокойствии лица его, в уверенной манере тела были гордость и сила времен куда как более простых и давних. Взгляд его с заката перекочевал на длинную, белеющую меж холмов дорогу, что исчезала за юго-западной стороной горизонта, а с нее — на всадника, взбиравшегося неспешно в гору. Прошло еще несколько минут, и всадник подъехал достаточно близко, чтобы маленькое его бесформенное тело, длинный ирландский плащ, и облезлая волынка, закинутая на плечо, и жесткошерстный гаррон[109] под седлом стали отчетливо видны в сгустившихся понемногу серых сумерках. Едва вступив в пределы слышимости, он принялся кричать: «Да ты никак спишь, Тумаус Костелло, покуда цвет племени людского вытрясает душу из себя на проезжих дорогах? Давай, давай, гордый Тумаус, продирай глаза, ибо у меня для тебя есть новости! Давай, и поживей, олух царя небесного![110] Да повынь ты корни из земли, сорняк рода человеческого!»

Костелло встал на ноги и, как только волынщик поравнялся с ним, схватил его за шиворот, вынул из седла и встряхнул как следует.

— Ну, хватит, не тряси меня! Ну, отпусти меня, слышишь, — завопил коротышка, но Костелло тряхнул его еще раз. — У меня новости для тебя от Мак-Дермотовой дочки Уны.

Могучие пальцы разжались, и волынщик, хватая воздух ртом, грохнулся оземь.

— Почему бы тебе сразу не сказать, что ты от нее? — спросил Костелло. — Глядишь, и печенки бы целее были.

— Да, я от нее, но я