Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

– Завал раскопан, – перебил лейтенант размышления Марченко. Бурлака хотел идти первым, но Марченко отстранил его. Он зашагал по коридору, светя под ноги и по сторонам фонарем, время от времени останавливаясь, чтобы получше рассмотреть следы.

– Пойду с вами, – сказал Георгий Николаевич. – Раз приехал, надо довести дело до конца. Вызывать капитан-лейтенанта Сидорова – терять время.

Бурлака скептически пожал плечами. Хитрит каперанг, придумывает отговорку. Он не должен участвовать в операции, он даже не имеет права подвергать себя опасностям подземного путешествия. Но любовь начальника к оперативной работе давно всем известна. И на этот раз, как всегда, Марченко предпочитает видеть все сам. Насчет Сидорова тоже отговорка. Ведь успел же приехать он, Бурлака, и Сидоров приехал бы.

Посмотрев на Георгия Николаевича, Бурлака увидел, что начальник расстегнул кобуру пистолета. Лейтенант последовал примеру командира.

Маленькая группа бесшумно двигалась вперед. Узкие лучи электрического света шарили по стенам, потолку, вырывая из темноты мрачные своды, освещая неожиданно открывающиеся ходы в другие подземные коридоры. Бурлака старался держаться поближе к капитану первого ранга, готовый заслонить собой командира при первом же признаке опасности. В каждое мгновение из катакомб мог раздаться выстрел, вылететь граната. Фонари Марченко и его спутников освещали только ближнюю часть коридора, а дальше – непроницаемая душно-сырая темнота.

– Черт бы тебя взял! – зло пробормотал Марченко.

– Что такое? – спросил Бурлака.

Марченко пошарил лучом фонаря по полу коридора. Следы исчезли. Казалось, преследуемый дальше двигался, не касаясь земли, причем неизвестно куда, – перед каперангом и его спутниками зияли сразу три отверстия подземного лабиринта.

– Эх, если бы план катакомб иметь, – сокрушенно сказал Бурлака, – видно было бы, куда он мог направиться.

– Чего нет, того нет. Снятый до войны план устарел. Новый пока еще не составляют, – буркнул Марченко, всматриваясь в пол коридора.

Бурлака направил фонарь туда же. Следы вели только в одну сторону – к бюро.

– Может, он прыгнул? – неуверенно произнес лейтенант.

– Чепуха! На какое расстояние может прыгнуть человек? На метр, два, три, – возразил Марченко.

– Но не полетел же он дальше и не растворился. Должны где-то быть следы.

– С этого и начинайте… Он, несомненно, двинулся дальше. Однако как? Ага… Да… Да…

Марченко поднял руку. Луч фонаря осветил стену коридора, затем другую. Каперанг вглядывался в каждый сантиметр поверхности, смотрел долго, пристально.

– Хотите пари, лейтенант? – вдруг спросил Георгий Николаевич.

– Какое пари? – опешил Бурлака.

– Что вот там, – Марченко указал на самый узкий проход, – шагов через пяток-десяток мы увидим те же следы. Ставлю бронзовые пуговицы своего кителя, на которые вы давно завистливо поглядываете, против вашего пустого спичечного коробка. А? Как видите, не боюсь проиграть и не хочу обижать вас. Идет?

– Не знаю, – смутился Бурлака.

– Не соглашайтесь. Все равно проиграете. Двинулись, товарищи.

Бурлака почувствовал, что скованность и тревога, охватившие его вначале, проходят, и понял, что, предлагая в шутку пари, командир хотел подбодрить своих подчиненных.

Марченко еще раз внимательно осмотрел стены и свернул в узкий коридор.

– Ну?

На земле опять появились отчетливые отпечатки грубых тупоносых ботинок. След был даже глубже обычного, как будто после прыжка.

– Как вы объясняете?

– Не понимаю, совершенно не понимаю, – ответил Бурлака. – Впрочем… – Он вгляделся в стены узкого коридора. – Конечно же! Преступник уперся ногами и руками в стены и так некоторое время двигался… Таким приемом хотел сбить нас с толку.

– Правильно, – подтвердил Марченко. – Пошли. Быстрее.

Марченко торопил спутников, а сам чувствовал, что идти трудно, мучит одышка. Виновата духота подземелья? Нет, не только она. Лейтенант шагает легко, как на прогулке. Сказать ему об одышке – удивится. Виноваты почти тридцать лет, стоящие между Бурлакой и его начальником, – три десятилетия напряженной, опасной, тяжелой работы, бессонные ночи, бои. Еще сколько-то лет, и пора подавать рапорт об отставке…

Недавно Георгий Николаевич с женой были у знакомых. Среди других гостей там встретились специалист по озеленению городов и цветовод. Они беседовали друг с другом весь вечер: спорили, как лучше транспортировать многолетние липы, – горсовет решил обсадить ими несколько главных улиц, вспоминали цветники, бульвары, парки, насаженные ими в других городах.

Георгий Николаевич слушал их и представлял свою беседу с собратом-контрразведчиком. О чем они могли вести профессиональный разговор? О методах «работы» шпионов? О недавно обнаруженном приспособлении для взрыва в воздухе пассажирских самолетов? Не клумбы роз и парки останутся после Георгия Марченко, а пыльные тома в архивах, которые прочтет лишь узкий круг людей.

Значит, жизнь прошла не так, как нужно? Значит, он видел одни мрачные стороны ее? Георгий Николаевич добродушно улыбнулся. К счастью, в темноте никто не увидит и не станет недоумевать, чему улыбается командир в такую минуту. Действительно, стал стар, до чего додумался! Нет, если бы снова вернулась молодость, если бы снова пришлось выбирать одну из бесчисленных жизненных троп, Марченко выбрал бы ту же самую, тяжелую, не всякому по плечу и этим особенно заманчивую…

Забыв об одышке, Марченко прибавил шагу. Казалось, капитан первого ранга и не думал об опасности. Лишь по особой сдержанности движений, почти беззвучным шагам, быстроте и точности, с которой Марченко обводил лучом фонарика подозрительные уголки, Бурлака чувствовал: командир настороже, готов к любым неожиданностям.

Бурлака и сам был наготове, в нем снова проснулся былой партизанский разведчик.

Характер Ивана формировался среди партизан – прямых, грубоватых, смотрящих на жизнь и смерть с простотой воинов, которым постоянно грозит гибель от вражеской пули. А с простотой, внешней суровостью крепко соединялась солдатская чуткость, забота о товарище.

Шагая по катакомбам бок о бок с Марченко, Бурлака слышал трудное дыхание каперанга и думал о том, что Георгию Николаевичу приходится тяжелее, чем другим. Если бы не боязнь обидеть командира, Бурлака предложил бы идти медленнее. Но знал Иван, что сказать этого нельзя, и лишь старался не ускорять шагов. Но Бурлака не жалел Марченко. Иван думал о своем начальнике с гордостью и восхищением, старался подражать ему во всем. Пройдет много лет. Бурлака будет сам командовать, как Марченко, и тогда снова и снова с благодарностью вспомнит своего учителя…

Постепенно узкий коридор стал просторнее, шире, выше, пол круто поднимался, воздух сделался чище: приближался выход из катакомб.

– Все потушите фонари, – полушепотом скомандовал Марченко. И сейчас же наступила темнота – цепкая, густая, липкая. Тоненький-тоненький лучик (Марченко оставил свой фонарь непогашенным, заслонив его рукой), как длинная беспокойная игла, прорезал ее, метался из стороны в сторону, тычась в покрытые плесенью стены.

Еще несколько шагов, и луч фонаря осветил груду камней, наваленную почти до самого верха коридора. Оставалось незаложенным лишь небольшое отверстие,