Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

и часе моего приезда я заблаговременно извещу вас, послав телеграмму. Будьте так добры, не рассказывайте об этом графине, поскольку я хочу, чтобы мое прибытие стало для нее приятным сюрпризом. Бедняжка, она так настрадалась от одиночества в разлуке со мной! И теперь у меня единственное желание: увидеть при встрече первую вспышку восторга и удивления в ее чу́дных глазах! Вы меня поймете, ведь правда, дружище? Или вам это кажется ребячеством с моей стороны? В любом случае, я счел бы весьма неучтивым держать вас в неведении о моем возвращении домой – а вы, я уверен, подыграете мне в моем желании скрыть эту новость от Нины. Представляю, в каком она будет восторге и какой веселый карнавал мы устроим этой зимой! Кажется, у меня еще никогда не было так легко на сердце. Возможно, это все потому, что в карманах заметно потяжелело? Я рад этим деньгам, потому что они ставят меня на ступеньку выше по сравнению с ней, и хотя все письма Нины ко мне были полны восхитительных нежностей, я все же чувствую, что теперь она будет думать обо мне еще лучше, ведь теперь мы стали немного ближе друг к другу. Что касается вас, мой дорогой граф, то по возвращении я сочту своей первой обязанностью вернуть с процентами ту довольно внушительную сумму, которую вам задолжал, – таким образом честь моя будет восстановлена, а вы, я уверен, с этих пор будете лучшего мнения о всецело преданном вашей воле ГВИДО ФЕРРАРИ».

Вот что было в письме, и я перечитывал его снова и снова. Некоторые фразы врезались мне в память, будто выжженные каленым железом. «Хотя все письма Нины ко мне были полны восхитительных нежностей…» О, жалкий глупец! Обманутый, бесцеремонно обманутый, как и я в свое время! Она, эта предательница из предательниц, не желая дать Гвидо ни малейшего повода для подозрений или ревности насчет своего поведения во время его отсутствия, писала ему, без сомнения, медоточивые письма, переполненные ласковыми эпитетами и клятвами в постоянстве – и это в то самое время, когда согласилась выйти за меня замуж… Боже правый! Что за адская пляска смерти! «По возвращении я сочту своей первой обязанностью вернуть с процентами ту довольно внушительную сумму, которую вам задолжал…» (вот уж действительно, долг за тобой довольно внушительный, Гвидо, ты даже не представляешь насколько!), «…таким образом честь моя будет восстановлена…» (как и моя, отчасти), «…а вы, я уверен, с этих пор будете лучшего мнения о всецело преданном вашей воле…» Возможно, так и случится, Гвидо, – когда моя воля исполнится до конца, и конца ужасного, я стану думать о тебе более благосклонно. Но не раньше! А пока я серьезно задумался на несколько минут, после чего сел и написал следующий ответ:

«Caro amico! Рад слышать о вашей удаче и еще более доволен тем, что скоро вы осчастливите нас вашим присутствием! Я в восторге от вашей задумки устроить небольшой сюрприз для графини и намерен учесть ваши пожелания по этому поводу. Но и вы, со своей стороны, должны оказать мне небольшую услугу: с тех пор как вы уехали, мы тут буквально умирали со скуки, и я собираюсь возобновить веселье, устроив двадцать четвертого числа (в канун Рождества) ужин в честь вашего возвращения – эпикурейскую трапезу только для джентльменов. Поэтому прошу вас оказать мне услугу, назначив ваше возвращение на этот день, а по прибытии в Неаполь сначала наведаться ко мне в гостиницу и подарить удовольствие первым приветствовать вас надлежащим образом. Сообщите мне телеграфом, что вы решите, а также час прибытия вашего поезда, и мой экипаж встретит вас на вокзале. Разумеется, начало торжества можно назначить в соответствии с вашими пожеланиями; что скажете о восьми часах? После ужина можете отправиться на виллу Романи, когда вам будет угодно – надеюсь, эта маленькая задержка лишь подсластит ваше наслаждение удивлением и восторгом заждавшейся дамы. Уверен, что вы не откажетесь исполнить маленькую старческую прихоть. Ваш до гроба ЧЕЗАРЕ ОЛИВА».

Закончив и подписав письмо грубоватым почерком, который был теперь неотъемлемой частью моей маскировки, я сложил его, запечатал и надписал римский адрес Феррари, а затем позвал Винченцо и велел незамедлительно отправить конверт. Как только он отправился выполнять поручение, я сел за свой еще не тронутый завтрак и попытался поесть как обычно. Однако мысли мои витали чересчур далеко, и аппетита не было. Я сосчитал на пальцах дни: оставалось четыре, всего четыре… Вплоть до… чего? Одно было несомненно: я должен увидеть свою жену, или, правильнее сказать, свою суженую – причем увидеть сегодня же. Я стал размышлять о том, как продвинулся в своих ухаживаниях с того самого вечера, когда она призналась мне в любви. Мы виделись часто, хотя и не каждый день; ее поведение выражало поочередно ласку, обожание, стыдливость, благосклонность и один или два раза – страстную влюбленность, хотя последний порыв я всегда с холодностью сдерживал. Ибо хоть я и многое был способен вынести, любая вспышка показных чувств с ее стороны вызывала у меня отвращение и пробуждала в сердце такую всепоглощающую ненависть, что порой, когда Нина принималась нежничать сильнее обычного, я боялся, как бы мой сдерживаемый гнев не прорвался наружу и не заставил прикончить ее на месте, как ядовитую змею, размозжив ненавистный череп, а ведь это была бы слишком легкая смерть для подобной особы. Я предпочитал добиваться ее благосклонности исключительно при помощи подарков; тем более что руки моей жены всегда охотно принимали все, что я или другие могли предложить. Будь это редкая драгоценность или простой цветок – она никогда ни от чего не отказывалась, ведь самыми сильными ее страстями были тщеславие и сребролюбие. Блестящие камешки из разоренной сокровищницы Кармело Нери, безделушки, специально созданные для нее по моим эскизам, кружева, роскошные вышивки, букеты цветов из лучших оранжерей, позолоченные коробки с дорогими сластями – Нина не брезговала ничем, принимала все с каким-то жадным ликованием, которого не трудилась даже скрыть от меня – более того, давала понять, что ожидает таких подношений по праву. В конечном итоге все то, чем я теперь обладал, утратило для меня всякое другое значение, кроме одного – возможности послужить делу возмездия, которое я для нее предуготовил. Я изучал натуру Нины с критической холодностью, наблюдал врожденные пороки, искусно скрытые под напускной добродетелью; с каждым днем она все ниже опускалась в моих глазах, и я смутно удивлялся, как я мог полюбить столь грубую и вульгарную женщину! Она определенно красива