Смятение чувств - Стефан Цвейг

Вот и Рахиль, из терпеливых терпеливейшая, и она тоже не в силах была вытерпеть нескончаемость этого молчания в ответ на крик муки своей. Еще раз возвела она очи пред ликом незримого, еще раз вскинула материнские руки свои, и кресало гнева огненной искрой высекло пламя слова из уст ее.

– Неужто ты не внял мне, Вездесущий, неужто не понял меня, ты, Всепонимающий, – или прикажешь мне, неразумной рабыне твоей, растолковать тебе слово мое? Коли так, пойми же, твердолобый: как я подпала ревности, когда Иаков изливал семя свое в сестру мою, точно так же ты сейчас разъярился на чад моих за то, что не тебе, а другим богам кадят они фимиам. Но я-то, слабая женщина, сумела укротить гнев свой, именем твоим, Всемилостивый, сжалилась я над Лией, а Иаков сжалился надо мною, уразумей, Господи: мы все всего лишь люди, слабые и смертные создания твои, мы сумели побороть в себе зависть и злобу, – тогда как ты, Всемогущий, ты, сотворивший все и вся, ты, начало всех начал и мера всякой безмерности, ты, морями имеющий то, что дано нам лишь каплей, – и ты не соблаговолишь смилостивиться? Мне ли не знать, до чего строптив и взбалмошен народ чад моих, и то и дело уклоняет их соблазн из-под ярма твоего, но тебе-то, Господь, тебе, Богу Всевышнему, тебе, повелителю всякого изобилия, разве не подобает тебе долготерпением своим превозмочь их вздорность, необъятностью милосердия своего простить им грехи их? Ибо не может быть такого, чтобы перед ликом ангелов твоих кто-то из людей когда-нибудь сказал: жила-была давным-давно женщина на свете, обычная простая смертная, по имени Рахиль, и сумела она усмирить гнев свой. А вот он, Бог, господин над всем и вся, подпал рабом гневу своему. Нет, Господь, не может такого быть, ибо ежели есть конец милосердию твоему, ежели милосердие твое не безмерно – тогда – значит – ты – не – Бог. Тогда ты не тот Господь, которого сотворила я из слез своих, не тот, чьим голосом взывали ко мне страх и несчастье сестры моей, – ты тогда чужой Бог, Бог гнева, Бог карающий, Бог отмщения, и от такого тебя я, Рахиль, лишь любящего любящая, лишь милосердному служившая, – пред ликом ангелов твоих я тогда от тебя отрекаюсь! Пусть вот они все, пусть избранники и пророки твои поклоняются и служат тебе – но я, Рахиль, не склонюсь, – видишь, я встаю прямо и попираю сокровенную сердцевину твою, я прохожу сквозь тебя и сквозь слово твое. Ибо я намерена осудить тебя прежде, чем ты осудишь детей моих, и значит, я обвиняю тебя: слово твое, Господь, идет супротив существа твоего, и уста твои гневливые перечат сердцу твоему. Вот и рассуди, Господь, между собой и словом своим! Ежели ты воистину Бог гневный, тогда и меня бросай во мрак к чадам моим, ибо Богом гнева не желаю я видеть лик твой, и лютость ревности твоей отвращает меня. Но если ты Бог милосердный – тогда яви мне лик свой в кротости добра, пощади чад моих и убереги священный град твой.

И когда умолкла Рахиль, вонзив меч слова своего прямо в небо, силы снова оставили ее. Откинув голову, упала она на колени в ожидании вышнего приговора, и смежились веки ее, закрыв очи, как у мертвых.

Патриархи же и пророки отшатнулись от нее в страхе, ожидая, когда молнией обрушится на богохульницу, посмевшую прекословить Господу, всею силой гнев Божий. Робкими очами взирали они на небеса. Но не было им никакого знамения.

Зато ангелы, что при виде насупленных бровей Господа в испуге упрятали головы под могучими крылами и с дрожью смотрели вниз на заносчивую гордячку, осмелившуюся усомниться во всемогуществе их владыки, – они узрели, как разом осветился лик Рахили и сиянием озарил все ее чело. Все тело ее пронизал идущий как бы изнутри, сквозь кожу источаемый свет, и слезы на материнских щеках ее заблистали багрянцем, словно капли рассветной росы. И узрев сие, вразумились ангелы, что Господь смотрит в лицо Рахили всей живительной любовью своей. И поняли они: ту, что дерзнула перечить слову его, за непокорство и строптивость ее веры Господь любит больше, нежели безропотных рабов своих, почитающих слово его, за их послушание. И тогда, осмелев, воздели ангелы очи, и смотри-ка: снова воцарились вокруг свет и благодать Господня, и улыбка его осиянной лазурью залила все нескончаемые чертоги мироздания. И воспрянули херувимы, расправив шелестящие крыла, и легким серебристым перезвоном наполнил ветер их оперение, и сладкозвучные напевы хоралов вознеслись к белоснежным шатрам поднебесья. А сияние, исходящее от лика Господня, все нарастало, полнясь такою мощью, что чаши небесные не в силах вместить всю эту полноту проливали ее через край бурлением света. И возликовали святым слитным согласием голоса ангелов и голоса умерших, а также тех, кого Господь еще не призвал на землю, и соединились в одном блаженном порыве великого песнопения. И только люди там, внизу, от века обреченные не ведать того, что решается на небесах, все еще не догадывались, что свершилось над их головами. Закутавшись в саваны, они во мраке все еще били челом в черную землю, моля о пощаде. Но вот то одному, то другому почудилось вдруг что-то вроде легкого дуновения, каким одаряет нас порой первый мартовский ветерок. Не веря себе, робко вскидывали они очи и замирали в изумлении. Ибо сквозь пробитую стену туч вдруг вознеслась через полнеба радуга и засияла в великолепии, неся все семь цветов своего света, чтобы засверкать ими в слезах Рахили, праматери.

Сестры-близнецы, или Несхожее сходство

«Conte drôlatique» [8]

Как-то раз в одном южном городе, который я предпочту не называть, на неприметном повороте узкой улочки меня поразило внезапно открывшееся взору сооружение старинной постройки, увенчанное двумя ажурными башнями столь сходных очертаний, что в лучах предзакатного солнца одна казалась тенью другой. Судя по виду, это была не церковь, и тем более не дворец давно минувших времен; пожалуй, скорее уж монастырь, однако размах и горделивая мощь здания, при общей неясности предназначения, все-таки скорее выказывали его светский характер. Вежливо приподняв шляпу, я обратился к краснощекому господину, благодушно