Смятение чувств - Стефан Цвейг

начала времен Царство Божие оказалось зримо и вживе отделено от своей дьявольской противоположности. Ревнители нравственной чистоты всегда могли обратиться к покровительству целомудренной девы, охотники же до плотских наслаждений обретали их в объятиях ее беспутной сестрицы. Однако сквозь сердце каждого смертного проходит, причем в обе стороны, столько прихотливых стежек между добром и злом, столько контрабандистских троп между плотью и духом, что уже вскоре выяснилось: как раз эта двойственность, вопреки рассудку, более всего смущает покой душ человеческих. Поскольку же при всем разительном различии в образе жизни, сестры в телесном облике – цветом глаз, улыбкой, статью, обаянием каждого движения и жеста – являли столь же разительное сходство, как-то само собой вышло, что уже вскоре мужчин города охватило нешуточное смятение. Случись, к примеру, молодому человеку провести пламенную ночь в объятиях Елены, а наутро, желая поскорее очистить от стыда грешную душу, торопливой поступью выйти на улицу – и он остолбенело замирал, будто застигнутый дьявольским наваждением. Ибо ему, в мышино-сером одеянии сиделки-послушницы, что в кресле-каталке везет по саду богадельни хрипящего, задыхающегося старика, без тени брезгливости, бережно и нежно отирая слюни с его беззубого рта, являлась та же самая красавица, которую он совсем недавно, нагую и пылкую, обнимал на ложе разврата и с которой только что расстался. Он приглядывался, протирал глаза: да, конечно, это те же губы, те же плавные, грациозные движения, только служат они не телесным утехам, а высшей, бескорыстной любви к собратьям по роду людскому. Он всматривался еще пристальней, и глаза его вдруг загорались, готовые насквозь прожечь серую, бесформенную хламиду, под которой явственно угадывались столь знакомые очертания вожделенного тела. Такая же чертовщина происходила с тем, кто, выйдя из больничного сада, где он только что благоговейно наблюдал за ангельским терпением милосердной сиделки, свернув за угол, встречал ту же самую целомудренную Софию разительно преображенной, – в пышном платье с непристойно глубоким вырезом, в окружении свиты поклонников и слуг она спешила на очередное пиршество. «Да это же Елена, а не София», – одергивали себя обмишурившиеся. Отныне, однако, они не в силах были подумать о благочестивой монашке, не вообразив тут же ее наготу, и к самым набожным их побуждениям примешивались нечестивые помыслы. Подобное метание из одной крайности в другую стало настолько смущать умы, что желания, помыслы и чувства сбивались с пути, и молодые люди, блаженствуя в покупных объятиях, грезили о теле непорочной, повстречав же добродетельную самаритянку, взирали на нее с нескрываемым вожделением. Ибо творец, созидая мужчин, явно что-то напутал, вследствие чего те в желаниях своих вечно ожидают от женщин обратное тому, что им предлагается: если легко уступчивая допускает мужчину к своему телу, тот не особо ценит даруемое, внушая себе, что лишь невинность способна пробудить в нем истинную любовь. Зато если женщина блюдет свою невинность, мужчина тем истовей, всеми силами и любой ценой стремится ее этого сокровища лишить. В итоге никакое исполнение желаний не способно преодолеть эту мужскую раздвоенность, питаемую вечным противоборством плоти и духа. В данном же случае лукавый бес затянул противоречие двойным узлом, ведь обе сестры, распутная Елена и благочестивая София, внешне были неразличимы как две капли воды, и в конце концов никто уже с определенностью не мог бы сказать, к которой из них он вожделеет. Дошло до того, что записные повесы города вместо кабаков околачивались теперь у ворот богадельни, а особо изощренные сластолюбцы, не скупясь на золото, требовали от Елены облачиться в серый балахон послушницы, дабы обострить амурные ласки растленной иллюзией, будто предаются утехам с непорочной Софией. Мало-помалу все мужское население города, да что там, целой страны вовлеклось в эту азартную, безумную игру, в эту немыслимую путаницу, и ни порицания епископа, ни грозные предупреждения городского главы не могли положить конец столь пагубному, изо дня в день возобновляющемуся беспутству.

Но вместо того, чтобы по-сестрински поладить миром и довольствоваться тем, что одна всех богаче в городе, а другая всех благочестивей, и каждая окружена обожанием своих почитателей, обе, не в силах унять гордыню и зависть, всем пылающим сердцем ненавидели друг дружку и помышляли лишь об одном: как бы навредить сопернице. София кусала губы от гнева, прослышав о мерзком маскараде, которым распутная Елена позорит ее жертвенное служение. В свою очередь, Елена, срывая злость на слугах, хлестала их плетью, когда те доносили ей о паломниках, что приходят издалека на поклон ее сестрице, и об истовых богомолках, что целуют пыль со следами ног ее. Но чем больше стремились обе ревнивицы насолить друг другу, чем лютее друг друга ненавидели, тем старательней и лицемерней каждая изображала сострадание и жалость к сопернице. За пышным застольем Елена с дрожью в голосе не раз сокрушалась о сестре, которая лишает себя всех радостей жизни и впустую губит молодые годы на радение о сморщенных старцах, чей век, всякому видно, давно уже прожит и кому сам Бог велел помирать. София, со своей стороны, неизменно заканчивала вечернюю молитву смиренной просьбой помиловать несчастных грешниц, которые в неразумии своем в погоне за мимолетными услаждениями бренной плоти упускают высшее благо употребления жизни на богоугодные деяния и помощь ближним. Но когда обе осознали, что ни подосланные советчики, ни хитроумные лазутчики-доброхоты не в силах сбить противницу с избранной стези, они начали потихоньку снова сближаться сами, подобно двум борцам, которые, всем видом изображая простодушие и беспечность, исподтишка примеряются, готовя коронный прием, чтобы повергнуть соперника на землю. Вот так и они под льстивой личиной искренней заботы стали все чаще друг дружку навещать, хотя каждая не задумываясь продала бы дьяволу душу, лишь бы причинить сестре самое лютое лихо.

И вот однажды, едва отзвонили колокола после вечерни, благочестивая из гордыни София зашла к сестре, дабы в очередной раз попытаться наставить грешницу на путь истинный. Снова принялась она многословными речами корить теряющую терпение распутницу, объясняя, сколь безнадежно губит та свою душу, превращая свое богоданное тело в притон и гнездилище необузданного разврата. Елена, чье богоданное тело тем временем умащивали служанки, готовя хозяйку к ее распутному ремеслу, внимала этим докучливым речам со смесью иронии и гнева, прикидывая в уме, что лучше – довести ли непрошеную проповедницу до бешенства богохульными издевками или смутить ее взоры еще сильней, вызвав в подмогу служанкам парочку смазливеньких юношей. Как вдруг – словно тихо жужжащая муха, мимолетом коснувшаяся виска – некая каверзная, поистине дьявольская мысль мелькнула у нее в голове, столь причудливая в своем озорстве и коварстве, что плутовка едва удержалась от