Смятение чувств - Стефан Цвейг

возможность, скорее уже почти к ее досаде, нежели к радости, поразить притаившуюся за стеной сестрицу поучительным примером своей женской стойкости все никак не предоставлялась. Ибо отстоять добродетель можно, как известно, только если кто-то на нее посягнет. Однако потребный для этого напор страсти у Сильвандра, судя по всему, даже не думал пробуждаться, лишь едва заметный налет любезности слабым дуновением овевал его речи, так что в томных голосах флейты, чьи рулады все призывнее звучали из-за стенки, было куда больше чувственности, нежели в алых и на вид столь алчных до любви устах юноши. Он как ни в чем не бывало, словно в мужском кругу застольных друзей-приятелей, без умолку болтал о состязаниях и воинских доблестях и настолько искусно разыгрывал равнодушие, что София мало-помалу и думать забыла об осторожности. Она уже с удовольствием и без раздумий воздавала должное коварным, сдобренным опасными пряностями кушаньям и благоуханно-густому исподволь дурманящему вину. Досадуя, а постепенно даже начиная злиться, что этот холеный и холодный щеголь не дает ей ни малейшего повода доказать нерушимость ее добродетели и преподать сестрице поучительный пример праведного негодования, она в конце концов принялась сама навлекать на себя опасность. Ни с того ни с сего вдруг стал рваться из ее груди озорной, воркующий смех, какого она за собой раньше не знала, во всех движениях, особенно же в манере то и дело запрокидывать голову, появилась упоительная, размашистая легкость, но София не сдерживала себя и не стыдилась ничуть, благо полночь уже близка да и клинок под рукой, а этот якобы столь пылкий юноша на самом деле холоден, как рыба, холоднее, чем лезвие ее кинжала. Все ближе и ближе придвигалась она к гостю, дабы добродетель ее наконец-то заполучила повод к доблестной триумфальной обороне, и мало-помалу, горя тщеславным азартом во что бы то ни стало доказать свою непорочность, самонадеянная гордячка невольно начала прибегать к тем же самым уловкам обольщения, на которые – за куда более прозаическую плату – столь горазда была ее блудница-сестра.

Но, как гласит народная мудрость: пусти черта в дом – не вышибешь и лбом. Нечто подобное случилось и с заносчивой, жаждущей победы над грехом послушницей. Не имея привычки к вину, ведать не ведая о подмешанном в него дурманном снадобье, разомлев от курящихся благовоний, расслабленная томными трелями флейты, София сама не заметила, как закружилась у нее голова и стали путаться мысли. Смех ее то и дело переходил в неразборчивый лепет, озорство и игривость все больше распаляли жар желаний, и ни один многомудрый ученый муж, будь он хоть семи пядей во лбу, даже на суде под присягой не смог бы растолковать, как – во сне или в полудреме, в трезвом ли уме или спьяну, по своей ли охоте или против воли, – словом, как именно и еще задолго до полуночного боя курантов случилось то, что рано или поздно, в угоду Господу или противнику его, супостату, случается между мужчиной и женщиной. Звякнул о мраморный пол, выпав из складок сминаемого платья, столь заботливо припрятанный кинжал, но, как ни странно, ослабевшая благочестивая дева даже не подумала, уподобляясь второй Лукреции, его поднимать, дабы остудить пыл не в меру ретивого сластолюбца, и за стеной, в соседнем укрытии никто не услышал ни плача, ни стона, ни звуков борьбы. И когда ровно в полночь растлительница-сестра с толпою слуг ворвалась в покои, ставшие брачной спальней, и воздела наглый в своем любопытстве факел над посрамленной соперницей, в его свете все тайное стало явным и не осталось укромного места никакому стыду. Развеселые служанки по языческому обычаю тут же принялись осыпать ложе любви розами, алеющими ярче ланит зардевшейся Софии, толком еще даже не успевшей прийти в себя и слишком поздно осознавшей свое бесславное падение. Но сестра уже заключила ее в жаркие объятия, флейты запели, грянули цимбалы, словно приветствуя вернувшегося в свои угодья Пана, бесстыдно обнажившиеся служанки уже пустились в разнузданный пляс, взывая к Эроту, изгнанному богу. А потом эта буйная стайка вакханок развела на поленцах благоуханного сандала огонь, и жадные языки пламени поглотили преданную поруганию монашескую хламиду. Новоявленную же гетеру, которая, стыдясь признать позор своего поражения, только растерянно улыбалась, делая вид, будто отдалась прекрасному юноше по доброй воле, они увенчали такими же розами, что и ее сестру, и когда обе они встали рядом, одна пылая от смущения, другая от жара триумфа, никто не сумел бы отличить Софию от Елены, падшую добродетель от ликующего порока, и взоры юноши завороженно блуждали от одной красавицы к другой в порыве воспрянувшего, вдвойне необоримого желания.

Между тем разрезвившаяся во дворце челядь с шумом и смехом распахивала настежь окна и двери. Гуляки-полуночники, а вслед за ними и прочие пробудившиеся горожане весело устремились в богатые чертоги, и не успело рассветное солнце первыми лучами позолотить хмурые крыши, как, словно ручьи с водосточных желобов, растеклась по улицам весть об удивительной победе Елены над мудрой Софией, о триумфе бесстыдства над целомудрием. И мужчины города, едва прослышав, что столь долго обороняемая твердыня добродетели внезапно пала, очертя голову ринулись во дворец и встретили там (не умолчим и об этой постыдной подробности) самый радушный прием, ибо стремительно обращенная и развращенная София осталась подле Елены и трудилась на ниве порока неустанно, стараясь не уступить сестрице ни в рвении, ни в пылкости. Так был положен конец всем завистям и раздорам, и с тех пор, как предавшись одному и тому же предосудительному ремеслу, распутные сестры уже на пару поселились во дворце, они стали жить там душа в душу. Они на один манер укладывали волосы, носили одинаковые украшения и наряды, а поскольку и зазывный смех, и ласковое слово в устах обеих звучали неотличимо, нашлись любители устраивать для себя особо изощренную, прежде неведомую игру, пытаясь по ласкам, глазкам и поцелуям отгадать, кого именно – блудницу Елену или бывшую скромницу Софию – держат они в своих объятиях. Но лишь изредка и вправду удавалось узнать, на которую из двух растранжирены деньги, настолько разительным и безупречным было сходство, да к тому же и озорницы-двойняшки не отказывали себе в удовольствии особо любопытных дурачить.

Вот так, отнюдь не впервые в нашем обманчивом мире, Елена восторжествовала над Софией, красота над мудростью, порок над добродетелью, а неутолимая в своих похотях плоть над нестойким, хотя и самонадеянным духом, и в очередной раз подтвердились достопамятные слова, молвленные еще Иовом, который сетовал, что нечестивые благоденствуют на земле, праведные