Смятение чувств - Стефан Цвейг

Легенда о третьем голубе

В книге о начале времен поведана история о первом голубе и о втором, которых прародитель Ной посланцами выпускал из своего ковчега, когда хляби небесные затворились и воды потопа стали мало-помалу убывать. Но каков был путь, какова судьба третьего голубя – известно ли об этом хоть что-то?

Итак, благословенный ковчег нашел пристанище на вершине горы Арарат, сохраняя в чреве своем всю спасенную от потопа живность земную, и когда прародитель Ной, с мачты окинув взглядом округу, узрел лишь волны и валы, вспененные воды без края и конца, он выпустил на волю голубя, первого, чтобы принес тот весть, ежели заприметит хоть клочок суши под яснеющим, уже не насупленным тучами небом.

Первый голубь, гласит предание, взмыл ввысь и распахнул крыла, подставляя их упругому ветру. Голубь полетел на восток, полетел на запад, но повсюду видел лишь воды и воды. И нигде не смог найти он места для передышки, и мало-помалу стали крылья его ослабевать. И вернулся он к единственному пристанищу на белом свете, к ковчегу, и стал кружить над спасительным судном, что покоилось на горной вершине, и Ной простер руку и принял его обратно к себе в ковчег.

И помедлил он еще семь дней, и в эти семь дней не было дождя и мало-помалу убывали воды, и снова взял он голубя, второго, и выпустил на волю, чтобы принес тот весть. Голубь выпорхнул из ковчега поутру, а вернулся к вечеру, неся в клюве первой приметой высвободившейся суши свежий масличный лист. И понял тогда Ной, что вершины дерев уже проступили над водой, а значит, испытание кончилось.

И помедлил он снова семь дней, и снова выпустил на волю голубя, третьего, чтобы принес тот весть, и голубь тот вылетел на простор. Он выпорхнул поутру, но к вечеру не вернулся, и ждал его Ной день за днем, однако голубь так и не прилетел обратно. И тогда понял прародитель, что хляби отступили и суша выпросталась. Только вот о голубе он ничего так и не узнал, ни он, ни все потомки его в роде человеческом, и не было о третьем голубе никакой вести вплоть до наших дней.

Путь же и удел третьему голубю выпал вот какой. Поутру вылетел он из душного, смрадного корабельного чрева, где толклось во тьме, рыча и мыча, измученное давкой и нетерпением зверье, где в адском шуме тонули стук копыт и скреб когтей, вой и лай, писк и щебет, – он вылетел из тесноты нутряного узилища на привольный простор, из тьмы на свет. И едва распахнул он крыла, едва ощутил под оперением упругий, такой прозрачный, напоенный свежестью недавних дождей воздух, его разом охватило упоение свободы и благодать бескрайности. Внизу, под ним, мерцали темными глубинами воды, бархатистостью влажных мхов зеленели леса, нежный туман росистой дымкой стлался по полянам и опушкам, и пьянящим ароматом цветов и трав дышали луга. Свет струился с серебристых небес, первые лучи восходящего солнца, цепляясь за зубцы и гребни горных хребтов, окрашивали их всеми переливами рассветного багрянца, покрывая кровавым пурпуром морскую гладь и наполняя воздух розоватой пеленой еще горячей, дымящейся крови.

Божественно было созерцать столь дивное пробуждение всего земного, и голубь, расправив крыла, парил над алеющим миром, над раздольями морей и суши, упиваясь этим блаженством, рея в мечтах и незаметно сам становясь крылатой мечтой. Словно сам Вседержитель озирал он высвобожденную из-под потопа землю – и не мог досыта наглядеться на такую красоту. Давным-давно позабыт был Ной, седобородый старикан с его ковчегом, позабыто и его поручение, да и дорога назад позабыта тоже. Ибо родиной ему стал теперь новый, земной мир, а отчим кровом, истинным и сокровенным, – необъятное небо.

Вот так и летел третий голубь, забывчивый посланец праотца, над пустынным миром, все дальше и дальше, несомый вихрем своего счастья, неутолимостью своего порыва, вперед и вперед, покуда не отяжелели вдруг крылья и не налилось свинцом усталости каждое перышко. Земля с неудержимой силой потянула его к себе, все ниже и ниже кренился его полет, и вот уже чиркают по верхушкам дерев обессиленные крылья, и под вечер второго дня голубь наконец позволил крыльям опустить себя в чащу леса, тогда еще безымянного, как и все в ту раннюю пору первоначала времен. И укрылся голубь в гуще ветвей, и возрадовался отдыху от своего долгого воздушного странствия. Легкий ветерок ласково убаюкивал голубя в его новом жилище под покровом листвы, днем овевая живительной прохладой, ночью согревая лесистым теплом. И уже вскоре позабыл голубь воздушные стремнины поднебесья и соблазны бескрайних далей, столь плотно сомкнулись над ним шелестящие зеленью своды, столь незаметно и бессчетно потекло над ним время.

То был уже почти знакомый нам лес нашего ближайшего прошлого, в чащобах которого заблудший голубь и облюбовал себе пристанище, но нога человека еще не ступала сюда, и, пребывая в блаженных грезах своего одиночества, голубь и сам постепенно становился грезой. Он угнездился в этом сумраке зелени и ночи, и годы потекли мимо, не властные над ним, и смерть позабыла о нем, ибо все звери, от каждой твари по паре, которым довелось видеть самый первобытный мир, тот, что еще до потопа, теперь были бессмертны и неуязвимы даже для любого охотника. Невидимками обитают они и по сей день в самых потаенных складках земного одеяния, как обитал и наш голубь в самой гуще леса. Иногда, впрочем, в полудреме своей он смутно чувствовал присутствие человека: то грянет вдали выстрел, перекатываясь многоголосым эхом в зеленых чертогах, то лесорубы стуком топоров сотрясают могучие стволы так, что лесной сумрак полнится тревожным гулом, то раздастся вдруг тихий смех влюбленных, что, воркуя, в обнимку бредут по глухой тропке в поисках уединения, то серебристой чистотой зазвенит где-то вдали пение детишек, что вышли по ягоды. До голубя, погруженного в листву и грезы, иногда доносились эти отголоски большого мира, однако он, пребывая в сумрачной сокровенности своей, внимал им без страха. Но как-то раз, уже в наши дни, весь лес вдруг содрогнулся от такого гула и грохота, что казалось, весь мир раскалывается надвое. С жутким свистом полетели по небу черные металлические чушки, и там, где они падали, вскидывалась, содрогаясь от ужаса, фонтанами земля и деревья переламывались, словно тростинки. Люди в разноцветных одеждах швырялись друг в друга смертью, а страшные машины изрыгали струи огня, повергая все вокруг в