Смятение чувств - Стефан Цвейг

в котором исправно отражается каждое, даже крохотное, торопливо пролетающее по небу облачко; но сейчас эту гладь заволокло густой, лениво колышущейся молочной пеной. Все, куда ни кинь взгляд, куда ни протяни руку, набухло влагой, серостью, сыростью, вода капала с веток, струйками стекала по брусу стен. Восстающий из мглы мир напоминал чудом спасшегося от потопа бедолагу, с которого течет ручьями. Людские голоса хотя и доносились из этой мглы, но приглушенно, невнятно, чуть ли не с бульканьем, как хрипы утопающего; иной раз их перекрывал стук молотка, а то и отдаленный благовест с колокольни, обычно чистый, ясный, но сейчас тоже какой-то волглый и тронутый ржавчиной. Набухший морок воздвигся между ним и миром.

Ему было зябко. Но он не уходил, стоял, поглубже спрятав руки в карманах и ожидая первой прорехи в этой плотной завесе. И вот, точно рулон серой оберточной бумаги, туманная пелена начала медленно сворачиваться снизу вверх, и тут же на него накатила лютая тоска по дорогому, столь полюбившемуся пейзажу, – ведь он, раз и навсегда врезавшись в память четким постоянством очертаний, ясностью линий проницая и упорядочивая все существо его, сейчас все еще был укрыт утренней дымкой. Уж сколько раз, мучимый душевным разбродом, подходил он к этому окну, неизменно черпая в открывающемся виде покой и умиротворение; эти домишки на другом берегу, дружелюбно лепящиеся друг к другу, паровой баркас, с нежной уверенностью рассекающий голубую гладь, стаи реющих по-над берегом чаек, дымок, серебристыми витками уносимый навстречу полуденному звону из красной кирпичной трубы, – все здесь с такой очевидной настоятельностью утверждало: «Мир! Мир!» – что он, вопреки твердой своей убежденности в полном безумии всей нашей планеты, этим дивным идиллическим картинам свято верил, на час-другой забывая о настоящей своей родине ради вот этой, новоизбранной, новообретенной. Уже несколько месяцев назад он, беженец от современности и современников, из своей воюющей страны прибыл в Швейцарию и сразу ощутил, как оживает, приходит в себя, смягчая, заживляя раны, истерзанная, перепаханная ужасами и омерзением душа, как этот вот пейзаж ласково принимает его в свои объятия, чистотой и ясностью очертаний призывая к неустанному труду его самого и его художество. Вот почему, едва вид этот почему-либо скрывался из глаз, он сразу чувствовал себя чужим, отторгнутым, как вот и сейчас, в эту утреннюю пору, когда все вокруг заволокло туманом. А еще накатила безмерная жалость ко всем, кто там, внизу, томится во мгле, к людям его родины, безмерная жалость и безмерная тоска по слитности с ними, с их уделом.

Откуда-то из мглы тяжело, сипло, будто расталкивая мартовское утро, ударил церковный колокол, а затем, словно самому себе объявляя время, уже более радостно, светло и звонко пробил восемь раз. И он, слушая эти удары, вдруг и сам ощутил себя как на шпиле колокольни – невероятно маленьким в своем мирке лишь наедине с погруженной в темные дебри сна женой, перед непроницаемым лицом столь огромного мира. Он напряг все до последней фибры воли, лишь бы прорвать эту ватную стену тумана и хоть где-то узреть признаки пробуждения, явность жизни. И словно в ответ на истовость устремленного взгляда ему показалось, будто там, внизу, в сером месиве, на окраине деревни, откуда одышливым серпантином взбиралась на его холм натоптанная тропа, что-то вроде слабо шевелится, то ли человек, то ли зверь. Да, какой-то мутный маленький комочек поднимался наверх, поначалу вселяя даже радость, – все-таки хоть кто-то еще, кроме него, тоже не спит, – но и любопытство, жгучее и тревожное. Там, куда приближалась сейчас серая фигурка, тропа расходилась надвое, одна вела в соседнюю деревню, а вот другая поднималась прямо к ним: на секунду путник замешкался, может, для передышки. А потом начал медленно взбираться сюда.

Фердинанда охватило беспокойство. Кто этот незнакомец, спрашивал он себя, какая надобность выгнала его, как и меня, из сонной мглы жилого тепла в стылую прохладу раннего утра? Если он ко мне, то что ему нужно? Теперь, по мере приближения, сквозь редеющий туман, он уже узнавал пришельца – это почтальон. Каждое утро, подгоняемый неизменными восемью колокольными ударами, он взбирался сюда, и Фердинанд, еще не различая деталей, мысленно уже видел это неподвижное, будто деревянное, лицо с рыжей, хоть уже и с проседью на концах волос, шкиперской бородкой и в синих очках. Фамилия его была Шнекпутчер, и Фердинанд про себя, по созвучности, прозвал его Щелкунчиком за дерганую кукольность движений и важность, с которой он перекидывал на правую сторону свою пухлую, черной кожи, почтальонскую сумку, прежде чем торжественно вручить адресату его корреспонденцию. Сейчас Фердинанд невольно улыбался, глядя, как твердо и непреклонно, шажок за шажком, сумка еще на левом боку, Щелкунчик одолевает подъем, стараясь придать своей куцей походке весомость и достоинство.

Только вдруг колени у него затряслись. Рука его, козырьком приложенная к глазам, упала плетью. Тревога, неизбывная тревога нынешнего, вчерашнего дня да и всех минувших недель навалилась разом и уже не отпускала. Он прямо нутром чувствовал: этот человек своими меленькими шажочками идет только к нему, по его душу. Не чуя под собой ног, он надавил ручку двери, крадучись прошел мимо спящей жены и помчался вниз – по ступеням лестницы и тропкой вдоль забора навстречу визитеру. У садовой калитки они встретились.

– У вас… У вас… – Только с третьего раза он договорил. – У вас что-то для меня?

Почтальон сдвинул на лоб запотевшие синие очки, взглянул на него.

– Так точно, так точно.

Рывком перебросив черную сумку на правый бок, он уже перебирал письма – копошащиеся пальцы, мокрые от мороси, покрасневшие от холода, больше всего напоминали крупных, толстых дождевых червей. Фердинанда передернуло. Наконец он нашел и выдернул, что требовалось. Большой коричневый конверт, крупный жирный штамп «служебное» и чуть ниже его фамилия.

– Подписать надо, – буркнул почтальон, послюнявил чернильный карандаш и протянул ему конторскую книгу. Одним росчерком Фердинанд неразборчиво расписался.

И выхватил письмо из толстой, красной от холода пятерни. Но пальцы не слушались, конверт выпал из рук и спикировал вниз, на мокрую землю и прошлогоднюю палую листву. Когда он наклонился поднять письмо, на него дохнуло горьким запахом прели и гнили.

Да, теперь он знал: именно это уже много недель подспудно точило его сердце тревогой, вот это письмо, которого он против воли, неосознанно все время ждал, которое откуда-то из смутной дали, давно лишившейся контуров и смысла, пробиралось к нему, тянулось крючьями своих острых машинописных букв к его живому, теплому телу, к его свободе. Он чувствовал, как оно приближается, – вот так же всадник в