Смятение чувств - Стефан Цвейг

– Можешь, если это твой долг! – в сердцах вскричала она. – Я могу, если ты не можешь. Если ты слаб, то я нет, и я не спасую перед какой-то бумажкой, не отдам живую жизнь на потребу словесам. Ты никуда не пойдешь, покуда ты в моей власти. Ведь ты болен, я кому хочешь поклянусь. Ты же, вон, комок нервов. Тарелка звякнет – ты вздрагиваешь. Любой врач это установит. Пусть тебя здесь обследуют, я с тобой пойду, я все про тебя расскажу. И тебя наверняка освободят. Просто надо сопротивляться, сжать волю в кулак. Вспомни про Жанно, твоего парижского приятеля: он три месяца в сумасшедшем доме провел, пока его там обследовали, мучили не знаю как, но он выдержал, и его освободили. Надо только показать, что ты не хочешь. Нельзя сдаваться. Пойми, это не игрушки: они посягают на твою жизнь, на твою свободу, вообще на все. Тут надо сопротивляться.

– Сопротивляться! Как тут сопротивляться? Когда они сильнее, всего на свете сильнее.

– Неправда! Они сильны только до тех пор, пока мир с этим согласен. А человек, отдельно взятый человек, всегда сильнее отвлеченного понятия, он просто должен оставаться самим собой, иметь в себе волю. И помнить, что он человек и хочет остаться человеком, тогда все эти словеса, которыми нынче людей одурманивают, как хлороформом, – отчизна, долг, геройство, – все это просто лозунги, пропитанные и провонявшие кровью, горячей, живой, человеческой кровью. Ну, скажи откровенно: тебе, что, родина так же важна, как твоя жизнь? Эта убогая провинция, сменившая одного сиятельного монарха на другого, тебе дороже собственной правой руки, которой ты рисуешь? Или ты веришь еще в какую-то справедливость кроме той единственной, незримой, которую мы взращиваем в себе энергией мысли и голосом крови? Да нет же, я-то знаю, что нет! А значит, ты самому себе врешь, если хочешь уйти…

– Да не хочу я…

– Этого мало! Ты вообще разучился хотеть или не хотеть. Ты заставляешь себя хотеть, в этом и есть твое преступление. Ты отдаешь себя во власть чему-то, что тебе отвратительно и ненавистно, и ради этого ставишь на кон свою жизнь. Почему ради этой мерзости, а не ради чего-то, во что ты по-настоящему веришь? Пролить кровь за свои убеждения – это я понимаю! Но за чьи-то другие – чего ради? А еще, Фердинанд, если в тебе осталась хоть капля воли сохранить свою свободу, вспомни, что там за люди: это же злобные болваны! Опустишь руки, поддашься – они тебя заарканят, и тогда уже сам ты окажешься в дураках. Ты же сам всегда говорил…

– Да, говорил, что угодно говорил, болтал, болтал без умолку, лишь бы себя взбодрить… Распинался, важничал – вот так же дети малые в темном лесу поют со страху, чтобы страх свой заглушить. Вранье все это было, самообман, теперь-то я до ужаса ясно это вижу. На самом деле я всегда знал: как только призовут – я пойду.

– Пойдешь? Фердинанд! Фердинанд!

– Да не я! Не я пойду! Что-то во мне пойдет – уже пошло. Говорю же тебе, что-то во мне, словно школяр перед учителем, по этой команде встает, дрожит и готово подчиняться! И притом я ведь все слышу, все понимаю, что ты мне говоришь, и знаю, что это правильно, истинно, человечно, даже необходимо – это единственное, как мне следует, как я должен поступить, – я это знаю, знаю, и оттого вдвойне мерзко, что я подчиняюсь и иду. Но все равно иду, поневоле, и ничего не могу с собой поделать! Можешь презирать меня сколько угодно! Я сам себя презираю. Но я не могу иначе, просто не могу, и все.

Он пристукнул кулаками по столу. Звериная затравленность читалась в его взгляде. Она не решалась поднять на него глаза. Боялась оскорбить любовь презрением. На столе все еще стоит блюдо с недоеденным мясом, остывшим, истерзанным, как падаль, раскрошенный черный хлеб словно куски шлака. Кислый, чадный кухонный запах еды все еще висит в воздухе. Она чувствовала, как тошнота подкатывает к горлу, тошнота и отвращение ко всему. Она распахнула окно. Прохладное дуновение сквозняка ворвалось в комнату; поверх ее тихо подрагивающих плеч сияло голубизной мартовское небо, белые облачка, проплывая, касались ее волос.

– Взгляни, – тихо сказала она. – Взгляни в окно! Один только раз, прошу тебя. Может, я говорю что-то не то и не так. Слова – они всегда не совсем правда. Но то, что я сейчас вижу, – это уж точно правда. Тут все без обмана. Вон крестьянин, он идет за плугом, молодой крепкий парень. Почему он не дает себя убивать? Потому что его страна не воюет, потому что его поле оказалось на карте в паре штрихов по другую сторону границы, и те законы для него не действуют. И ты сейчас тоже в этой стране, по эту сторону границы, значит, и для тебя они не действуют тоже. Да и что это за закон, что за химера такая, если по одну сторону каких-то столбиков он действует, а по другую нет? Неужели, глядя вот на эту мирную жизнь, ты не чувствуешь бессмысленность всех твоих дурацких предписаний? Фердинанд, ну посмотри же, какое ясное небо над озером, посмотри на эти краски, как они ждут, чтобы наши глаза им обрадовались, подойди же к окну, Фердинанд, и попробуй еще раз мне сказать, что ты хочешь пойти, что ты пойдешь…

– Да не хочу я! Не хочу! Ты же знаешь! Зачем мне на все это смотреть? Я и так все, все, все это знаю! Ты меня только мучаешь понапрасну! Каждым словом причиняешь мне боль. Когда мне все равно ничто, ничто, ничто не поможет!

Она чувствовала, как слабеет – столько неприкрытой боли было в его голосе. Сострадание лишало ее сил. Она нерешительно повернулась к нему:

– И когда… Фердинанд… когда… тебе нужно в консульство?

– Завтра. Вообще-то, еще вчера. Но письмо долго проплутало. Только сегодня они до меня добрались. Завтра надо явиться.

– Ну а если ты завтра не явишься? Пусть подождут. Здесь они ничего тебе не сделают. А нам спешить некуда. Пусть недельку подождут. Я им напишу, что ты болен, в постели лежишь, подняться не можешь. Брат мой так сделал и целых две недели выгадал. Даже в худшем случае, если они не поверят, они пришлют сюда консульского врача. А с ним, как знать, может, удастся как-то договориться. Когда человек не в мундире, еще есть надежда,