Смятение чувств - Стефан Цвейг

уходили. Он их не замечал, да и они его тоже: сам уже почти тень, он сидел в тени печки, водрузив на стол свои тяжелые, натруженные руки. Все благополучно о нем забыли, поэтому никто и не обратил внимания, когда и как с наступлением сумерек он внезапно поднялся и тяжелым, хоть и неслышным шагом, словно зверь на тропе, направился к отелю на холме. Дойдя до подъезда, встал там и так стоял и час, и два, комкая в кулаке смятую шапку, никого не удостаивая взглядом, покуда странную эту фигуру, застывшую в сиянии подъездных огней, словно кряжистый, намертво вросший в землю пень, не заметил один из мальчишек-рассыльных и не позвал управляющего. И снова, при первых же звуках родной речи, мрачное лицо незваного визитера слегка просветлело.

– Что тебе надо, Борис? – приветливо спросил управляющий.

– Простите великодушно, барин, – пробормотал бедняга, – я только хотел спросить: домой мне можно?

– Конечно, Борис, тебе можно домой, – улыбнулся тот в ответ.

– Прямо завтра?

Тут и управляющий посерьезнел. Улыбка сползла с его лица, столько мольбы было в словах пришельца.

– Нет, Борис, пока что нет… Покуда война не кончится.

– А когда? Когда война кончится?

– Этого я не знаю. Нам, людям, это неизвестно.

– А раньше? До того, как война кончится, мне уйти нельзя?

– Нет, Борис.

– И долго еще ждать?

– Да, долго.

– Сколько дней еще?

– Много дней.

– Лучше тогда я все-таки пойду, барин! Я же крепкий. Дорогу осилю.

– Да нельзя тебе, Борис! Ты не пройдешь. Там граница.

– Граница? – Он смотрел недоуменно. Слово явно было ему незнакомо. Потом, все с тем же неискоренимым упрямством, заявил: – Тогда я вплавь.

Управляющий с трудом подавил улыбку. Но еще труднее было подавить жалость.

– Нет, Борис, – сказал он. – Так ничего не получится. Граница – это другая страна. Там охрана, тебя не пропустят.

– Но я же ничего им не сделаю! Винтовку свою я выбросил. С какой стати они не пропустят меня к жене и детям, если я Христом Богом их попрошу?

Управляющий становился все серьезней. Горечь тронула его лицо.

– Нет, Борис, – проговорил он, – не пропустят они тебя. Людей сейчас Христом Богом молить бесполезно.

– Но что же мне делать, барин? Не могу я тут остаться. Здешний народ меня не понимает, а я не понимаю их.

– Как-нибудь научишься, Борис.

– Нет, барин. – Он низко понурил голову. – Куда уж мне учиться. Я только в поле работать могу, а больше ничего не умею. Что мне тут делать? Я домой хочу! Дорогу только мне покажи!

– Нету сейчас такой дороги, Борис.

– Но, барин, не могут же они запретить мне домой вернуться, к жене и детишкам! Я не солдат больше!

– Они могут, Борис. Могут запретить.

– А царь? – спросил он вдруг, с трепетом надежды и почтения в голосе.

– Нет больше царя, Борис. Свергли его.

– Царя больше нет? – Он оторопело уставился на управляющего. Последняя искорка надежды угасла в его глазах, и он устало проронил: – Выходит, мне домой никак нельзя?

– Сейчас нет. Надо подождать, Борис.

– Долго?

– Не знаю.

Даже в темноте лицо его мрачнело все больше.

– Я и так столько ждал! Не могу я больше ждать! Ты мне только дорогу покажи! Я хоть попробую!

– Нету дороги, Борис. На границе тебя схватят. Оставайся пока что здесь, мы тебе работу найдем.

– Так люди же здесь меня не понимают, а я не понимаю их, – упрямо твердил он свое. – Не могу я тут жить! Помоги мне, барин!

– Не могу, Борис.

– Христом Богом молю, помоги! Невмоготу мне больше!

– Я не могу, Борис! Люди сейчас вообще друг другу помочь не могут.

Так и стояли они друг против друга. Борис мял в сильных пальцах шапку.

– Чего ради они меня из дома вытащили? Сказали, Россию надо защищать и царя-батюшку. Но Россия отсюда вон как далеко, а царя, ты говоришь, они… как ты сказал?

– Свергли.

– Свергли, – бессмысленно повторил он явно незнакомое слово. – Мне-то что теперь делать, барин? Мне домой надо! Там детишки малые по мне плачут. Не могу я тут жить! Помоги мне, помоги, барин!

– Я не могу, Борис.

– И никто мне помочь не сможет?

– Сейчас никто.

Голова русского опускалась все ниже, потом он вдруг глухо сказал:

– Благодарствую, барин.

И повернулся.

Медленно-медленно побрел он по дороге обратно. Управляющий долго смотрел ему вслед, удивившись про себя, когда увидел, что к постоялому двору русский не пошел, а свернул к лестнице, что сбегает вниз, к воде. Потом, покачав головой и тяжело вздохнув, вернулся в отель, где его ждала работа.

Случаю было угодно, чтобы тот же самый рыбак на следующее утро обнаружил тело утопленника. Подаренные ему штаны, куртку и шапку беглец аккуратно сложил на берегу и ушел под воду таким же, как вышел оттуда – в чем мать родила. О происшествии составлен был протокол, а поскольку фамилии чужеземца никто не знал, на могиле его попросту установили дешевый деревянный крест – один из тех скромных небольших крестов над могилами безымянных судеб, которыми покрыта в наши дни вся Европа от края и до края.

Волей-неволей

Жена еще крепко спала, дышала глубоко, ровно. Чуть приоткрытые губы, казалось, слегка тронула улыбка или недосказанное слово, и умиротворенно вздымалась под одеялом молодая, пышная грудь. В окнах уже забрезжил первый свет. Но зимнее утро явно на него скупилось. Межеумочная белесая дымка, едва просачиваясь между ночью и днем, робко окутывала сон предметов, скрадывая их очертания.

Фердинанд тихо встал с кровати – он и сам толком не знал зачем. В последнее время такое случалось с ним частенько, особенно в разгар работы, когда он, вдруг прихватив шляпу, ни с того ни с сего уходил из дому, прямо в поля, и шагал все быстрей и быстрей, почти бегом, покуда, запыхавшись, не останавливался, сам не ведая где, с дрожью в коленях и колотьем в висках. Или вдруг замолкал среди оживленного разговора, уставившись в одну точку, не слыша ни чужих слов, ни обращенных к себе вопросов, и только усилием воли заставляя себя очнуться. А то и раздеваясь перед сном, уже сидя на кровати, так и замирал со снятым башмаком в руке, пока жена не окликнет или сам этот башмак не грохнется на пол.

Сейчас, выйдя из душноватой спальни на балкон, он зябко поежился. И невольно даже плотнее прижал локти к туловищу. Под ним, далеко в низине, все тонуло в тумане. Цюрихское озеро отсюда, из заброшенного, высоко на отшибе поставленного домишки, обычно казалось отшлифованным зеркалом,